День Советского Сурка - Адам Хлебов

Теперь уже Шатов таращится на меня. Выражение лица у него становится таким, будто я говорю на марсианском языке.

— Что значит «деньги есть»? — переспрашивает он.

Кажется, он туповат. Даже хуже, чем тот Николай с нахмуренной Мариной.

Я вздыхаю и формулирую проще:

— Деньги. Рубли. Есть? Одолжи мне рублей десять.

Шатов смотрит на меня с искренним удивлением.

Он молчит несколько секунд, потом разводит руками:

— Нет, мне кажется, ты точно перепил. Я же приехал, чтобы забрать долг.

— Долг? — переспрашиваю я, пытаясь понять, о чём он говорит. — Какой ещё долг?

Шатов смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Ты издеваешься? — говорит он. — Ты обещал мне, что сегодня вернешь десятку, которую занимал у меня раньше.

Так стоп. Реальность стала поворачиваться ко мне другим боком.

У меня не просто нет денег, я ещё и в минусе?

Похоже, что предыдущий владелец этого тела был ещё тем раздолбаем.

И сейчас мне нужно разгребать его косяки.

— Лех, — продолжает Шатов, подходя ближе, — мне деньги нужны. Мать сказала, что больше до конца месяца ничего не пришлёт. Мне хлеб купить не на что, я со вчерашнего дня не ел.

Здравствуйте, приехали. Я провожу рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

Что мы имеем? Школу за плечами, диплом о высшем образовании, опыт работы мастером по строительству мостов.

Последнее можно смело отбросить — в Советском Союзе восемнадцатилетнего пацана никто не поставит мастером.

Первые два пункта — школу и строительный университет — тоже можно отбросить, потому что деньги нужны сегодня, чем быстрее, тем лучше.

Во-первых, нужно расплатиться в ресторане, во-вторых, с этим трусливым почитателем советского рока.

И тут меня осеняет гениальная идея.

— Слушай, — говорю я, глядя на Шатова, — ты любишь рок?

Он удивлённо поднимает брови.

— Ну да, ты же знаешь.

— Ты петь умеешь?

— Ну да. Немного умею. Странный вопрос.

— Есть хоть какие-то деньги?

Шатов колеблется, потом протягивает ладонь. На ней лежат несколько медных монет.

— Десять копеек, — говорит он виновато, — это всё, что есть…

Я резким движением отбиваю его ладонь снизу вверх, перехватываю монетку.

— Поехали, — говорю я.

— Куда? — настороженно спрашивает он.

— Увидишь!

Мы подходят к автомату. Размениваю монетку на два пятачка.

Потом подхожу к турникету, засовываю одну монетку в прорезь приёмника, вторую отдаю Шатову.

Резиновые клыки разъезжаются в стороны.

Московский спрут, раскинувший свои щупальца глубоко под землёй под великим городом, впускает нас в своё чрево.

Я знаю, как легко заработать 26 июля 1987 года

Глава 5

Сукины дети Арбата

Мы спускаемся вниз. На платформе ощущается высокая влажность.

Гул московского метро, который ни с чем не спутать, нарастает — сначала далёкий, потом он слышен всё ближе и ближе.

Поезд прибывает на платформу и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.

«Уууу-ууу-уу-у»

Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.

Внутри вагона тусклый свет, исходящий из плафонов, похожих на перевёрнутую женскую шляпку. Кожаные сиденья вдоль стен заняты.

Много свободных мест. Народу в поезде не много. Я прохожу в середину вагона, Шатов плетётся за мной.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Фрунзенская».

Поезд трогается, снова появляется монотонный гул по нарастающей.

Я поднимаю глаза и вижу её.

Она стоит у двери, держится за поручень. Девушка лет двадцати, со светлыmi вьющимися волосами и большими голубыми глазами.

В руках — носовой платок, она то и дело прижимает его к уголкам глаз.

Слёзы катятся по лицу, она пытается их сдерживать, но не может.

У неё красивое лицо — мягкое, но в то же время с чёткими скулами.

Глаза блестят от слёз, и в них столько боли, что я невольно задерживаю на ней взгляд. Я перевожу взгляд чуть ниже — и на мгновение теряю себя.

Шея, ключицы, белая блузка, которая облегает грудь. Талия узкая, бёдра — плавные, женственные линии.

Пипец, какая привлекательная!

Она ловит мой взгляд, и на секунду я чувствую себя неловко. Может, стоит подойти, спросить, что случилось, предложить помощь.

Но я отворачиваюсь, смотрю в окно, в чернеющую темноту тоннеля.

На сегодня с меня хватит приключений. Тем более, что моя физиономия не в лучшей форме после того, как меня отдубасили качки.

Шатов что-то лопочет.

Я плохо слышу его голос сквозь шум движущегося поезда.

В тоннеле вагон раскачивается из стороны в сторону.

Сквозь открытые форточки доносится оглушающий свист, режущий барабанные перепонки, словно кто-то выдаёт по нескольку громких нот на свирели или флейте.

Половину слов Шатова я по-просту не разбираю.

Но потом до меня доходит — он рассказывает о рок-музыке.

У моего знакомого бредовые идеи.

О том, что перестройка и гласность — это шанс на светлое будущее, но старшее поколение всё ещё боится, а молодёжи уже всё равно.

О том, что комсомол, партия, карьерные лестницы — всё это ложь, а правда — в музыке. Он говорит так, как будто читает лекцию.

— Понимаешь, — говорит он, — они боятся рок-музыки, потому что она говорит правду. Она о свободе. Она о том, что можно быть собой, а не тем, кем тебе приказали быть.

Млять, что за труха у него в голове?

Набитый опилками, как Винни-Пух, Шатов монотонно бубнит про то, что он видит, чувствует, что рок станет новой религией Советского Союза.

В Бога уже почти никто не верит, в коммунизм и коммунистическую партию тоже, а рок несёт новые смыслы.

Он продолжает, а я слушаю его и понимаю, что он ужасный зануда.

Он говорит о музыке, о Цое и Кинчеве как о пророках, о кассетах и магнитофонах как о священных артефактах.

Он меня бесит. Мне деньги нужны, а не идиотские размышления про барабаны и гитары.

— Умрёт твой Цой! — зло сообщаю Шатову, когда вагон стоит на перроне и мы можем слышать друг друга.

— Как это умрёт?

— Вот так! Разобьётся на машине!

— Когда? — у Шатова глаза лезут на лоб, ему трудно переварить услышанное.

Пытаюсь вспомнить, кажется, в 90-м году.

— Года через три примерно.

— Не может быть! — Шатов явно расстроен. — Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать, что будет через три года.

— Могу…

Я понимаю, что сболтнул лишнего, но объяснять ему, что я из будущего, себе дороже.

— Как у тебя с учебой? — спрашиваю я его, чтобы сменить тему.

Он таращится на меня.

— Учёба? — переспрашивает он. — Ты о чём? Учёба же в сентябре. Зачем о ней сейчас думать?

Я киваю.

Девушка с платком уже успокоилась и проходит к выходу. Блин, очень хороша. Если бы не Шатов и его долг, я бы с ней познакомился.

Мы втроём выходим на станции «Арбатская». Шатов идёт рядом, продолжая говорить о чём-то своём, но я почти не слушаю его.

Ласкаю взглядом стройный стан незнакомки, ушедшей вперёд.

Когда мы выходим на Старый Арбат, я окончательно теряю её из виду.

Теперь я иду и думаю о том,