Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

— Да, мне показали ее сразу по приезду в Россию. Необыкновенно красивая!

Увы, и агатовые кабинет и янтарная комната не переживут Второй мировой войны и оккупации фашистами Царского села.

— Мне всегда казалось, что Екатерина — это женщина, которая была сильна, независима, — начала Елизавета, ее взгляд скользнул по стенам. — Она сама творила свою судьбу. Не то что… мы.

Ее голос стал тише, почти неразличимым, и я понял, что она начинает говорить о себе, о своей жизни, о своей судьбе.

— Я выросла в Дармштадте, — продолжила она, ее глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она видела перед собой картины своего детства. — В небольшом герцогстве Гессен. Мой отец был великим герцогом, моя мать — принцессой Алисой, дочерью королевы Виктории. У нас была большая семья, семеро детей. Детство было… счастливым. Нас воспитывали в строгости, но и в любви. Мама учила нас милосердию, заботе о ближних. Она сама много занималась благотворительностью.

Ее голос стал еще тише, и я почувствовал, как она погружается в свои воспоминания, в свой, только ей видимый мир.

— А потом… потом мама умерла. Мне было всего четырнадцать лет. Она заразилась дифтерией от моей сестры Мэй, которую выхаживала. И это было… это было ужасно. Я никогда не забуду этого. Наш дом опустел, и я почувствовала себя… такой одинокой.

Ее рука, тонкая и изящная, невольно прижалась к груди, словно она пыталась унять боль. Я молчал, давая ей возможность говорить, выплеснуть свои эмоции.

— Мне было двадцать лет, когда меня отдали замуж за Великого князя Сергея Александровича, — продолжила Елизавета, ее голос стал глухим, печальным. — Его брат, Александр III, сам приехал к нам в Дармштадт, просил моей руки для Сергея. Он был… он был очень красивым мужчиной, галантным, внимательным. Мне казалось, что я его полюблю. Мы поженились, я приехала в Россию. Увы, от меня скрыли при помолвке его… специфические вкусы. Это и сейчас требуется скрывать. Сергея меня любит, по-своему конечно. Но я чувствую себя… такой одинокой. Такой ненужной.

Ее глаза наполнились слезами, но она не плакала. Лишь тонкие, едва заметные капельки блестели на ее длинных ресницах. В этот момент я почувствовал острую, почти физическую боль от ее страданий. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, защитить от этого мира, от этой грустной судьбы. Но я лишь молчал, зная, что ей нужно выговориться.

— Последнее время Сергей очень сблизился со славянофилами. Постоянно говорит об особом русском пути, ругает евреев. В его окружении появились опасные люди. Я вас очень прошу… постарайтесь помириться с ним. Ваша размолвка стала широко известна…

Размолвка⁈ Да у нас чуть война не началась. Но я молчал, слушая. Елизавете надо было выговориться. Я оперся на массивную резную панель на стене кабинета, автоматически провел по ее бокам рукой. И в одном месте почувствовал небольшую выемку, неровность, словно там был скрыт какой-то секрет. Надавил.

— Ой! — глаза Елизаветы расширились, она прикрыла рот веером.

С легким щелчком, едва слышимым в тишине комнаты, панель отъехала в сторону, открывая за собой узкий, темный проход. Дверь распахивается внезапно.

— О Боже! Что это⁈

Я заглянул в проход. Там был узкий коридор, теряющийся в темноте. Воздух в нем был тяжелым, спертым, пахло сыростью и пылью.

— Ваше Высочество, — произнес я, пытаясь развеселить ее, — полагаю, это тайный ход. Екатерина Великая, должно быть, пользовалась им, чтобы попадать к своему фавориту. Чтобы никто не видел.

Елизавета Федоровна, услышав мои слова, вспыхнула. Ее лицо покрылось ярким, пунцовым румянцем, а глаза, до этого печальные, теперь горели от смущения. Она принялась обмахиваться веером. Я понял, что эта мысль смутила Великую княгиню, задела ее за живое.

— Граф! — произнесла она, ее голос был чуть дрожащим, но в нем прозвучала легкая, едва уловимая игривость. — Как вы можете!

Я улыбнулся, почувствовав, как напряжение, до этого витавшее в воздухе, немного спало. Моя шутка, пусть и не совсем уместная, сработала. Я вернул ей улыбку.

— Посмотрим, что там внутри, Ваше Высочество. Давайте познакомимся с тайнами Екатерины поближе.

— Нет, нет, я не могу! Это… некрасиво — Елизавета опять обзавелась милым румянцем — Мы и так в кабинете наедине, что о нас могут подумать? Давайте вернемся в Александровский дворец. Умоляю!

Эх, а мне так хотелось заглянуть в секретный коридор Екатерины Великой! Впрочем, никто не мешает сделать это потом.

— Что же… Подчиняюсь вам.

* * *

Николай вернулся с богомолья аккурат к Рождеству. Дворец, до этого погруженный в относительно спокойное предзимнее оцепенение, вдруг взорвался калейдоскопом звуков, запахов и мельтешащих фигур. Приезжали гости, суетились лакеи, горничные, адъютанты, их голоса, смех, скрип сапог и шорох бальных платьев наполняли коридоры и залы. Царь, еще не успевший стряхнуть с себя отпечаток благочестивого уединения, немедленно окунулся в предпраздничную суету. Это был настоящий водоворот из богослужений, торжественных приемов, балов и, конечно же, детских елок, на которых августейшим особам приходилось присутствовать по протоколу. Я, наблюдая за этим безумным хороводом, невольно ловил себя на мысли о том, насколько сложно поддерживать этот фасад величия и радости, когда внутри, я знал, царили совсем иные настроения.

Именно в эти дни я вдруг почувствовал, как мое положение при дворе изменилось. До этого момента, несмотря на все мои «победы» над Гессе и Алексеем Александровичем, я оставался для многих загадочной, чужеродной фигурой, чем-то вроде экзотического пришельца с Дикого Запада, временно допущенного к высоким сферам. Теперь же, когда Николай, словно утомленный путник, снова оказался на вершине этой грандиозной, но изнурительной машины, я стал восприниматься иначе. Постоянное присутствие на бесконечных мероприятиях, необходимость выдерживать многочасовые богослужения, вручать подарки, танцевать на балах — все это требовало от царя огромных физических и эмоциональных затрат. Я же, следуя за ним, как тень, поддерживал, советовал, облегчал его участь, и это, кажется, вызывало у него если не уважение, то по крайней мере признательность. Он, словно ребенок, уставший от шумных игр, искал опору, и находил ее во мне. И в это время вся столица, подчиняясь негласному закону, установила своеобразное рождественское перемирие. Владимир Александрович в Царском не появлялся. Сергей Александрович, забрал семью и уехал в Первопрестольную — у него были в Москве такие же протокольные мероприятия в связи с рождественскими праздниками. Понятно, что все это была передышка, временное затишье перед новой бурей, которая, я чувствовал,