Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Толпа, непрерывно скандируя с самого начала, в этот момент усилила гул. Кто-то кричал Захару: «Добивай!», кто-то — Григорию: «Вставай, тряпка!».

— Хватит! — я рванул к ним, опередив Остапа, расталкивая вошедших в раж казаков. — Захар! Стой!

Я схватил его за плечи, пытаясь оттащить. Он сопротивлялся, рычал, как зверь, не видя ничего перед собой. Его мышцы были каменными.

— Убьёшь ведь, дурак! Все ставки сгорят! — заорал я ему в ухо. — Победа! Ты победил! Слышишь⁈

Слово «победа» пробилось сквозь красную пелену. Захар замер с занесенным кулаком. Тяжело дыша, он посмотрел вниз, на разбитое в мясо лицо врага. Потом на меня.

Взгляд его постепенно прояснился. Он разжал пальцы, опустил руку и бессильно свалился с Григория в сторону, сидя на коленях и хватая ртом воздух.

Тишина над двором стояла напряжённая. Только хрипы Григория нарушали её.

— Вставай, — холодно сказал я, подходя к поверженному противнику. Бугай уже подтащил ведро воды и выплеснул его на лицо Гришки-дурачка. Тот зафыркал, закашлялся, сплевывая кровь.

— Ты проиграл, — констатировал я громко, чтобы слышали все. — И ты нарушил правила, достав боевое оружие. Это позор, Григорий. Двойной позор.

Поверженный попытался сесть, опираясь на локти. Один глаз у него заплыл полностью, нос свернут набок. Он смотрел на меня с ненавистью, но в этом взгляде был и животный страх. Он был сломлен. Публично. Физически и морально.

— Условия спора помнишь? — спросил я, нависая над ним.

Он молчал, только хрипел.

— На колени, — тихо, но властно сказал Захар, поднимаясь на ноги. Он шатался, но стоял прямо. — Ты обещал. На колени.

Толпа загудела: «Давай! Слово казацкое! На колени!».

Григорий, трясясь, кое-как перевернулся и, скрипя зубами от боли и унижения, встал на колени перед Захаром.

— Я… — слова давались ему с трудом, сквозь разбитые губы, потеряв пару зубов. — Я… был неправ. Ты… не калека.

— Громче! — рявкнул кто-то из толпы.

— Ты не калека! — выкрикнул Григорий, и голос его сорвался на петушиный визг. — Забирай… забирай всё… барахло моё… подавись…

Он повалился лицом в пыль, не в силах держать спину.

Взрыв аплодисментов и криков, казалось, сотряс частокол. Ко мне подбегали, хлопали по плечу. Остап, широко улыбаясь, тряс мою руку.

— Ну, Сёма! Ну, воевода! Сказал — сделал! Ай да Захарка, ай да чёрт!

Белла послала мне воздушный поцелуй, и я увидел в ее глазах искреннее восхищение. Это была не просто победа в драке. Это был триумф менеджмента и правильной мотивации. Я взял списанный актив и превратил его в чемпиона.

— Всё, цирк окончен! — гаркнул я, когда первые эмоции поутихли. — Расходись! Обед не ждет! А ты, Остап, проследи, чтобы долю Гришкину переписали в общий котел. До копейки.

Люди начали расходиться, возбужденно обсуждая бой. Захара увели «лысые», подхватив под руки как национального героя. Григория уволокли понуро его прихвостни.

Я остался один посреди пустого двора, чувствуя, как отступает боевой жар, уступая место приятной, но тянущей усталости. Хотелось упасть где-нибудь в тени и просто лежать.

— Десятник! — окликнул меня тонкий голос.

Ко мне подбежал парнишка-посыльный, вихрастый, с конопушками на носу.

— Чего тебе?

— Батя-сотник к себе кличет. Срочно.

Сердце екнуло. Неужели всё же получу втык за самодеятельность? Или новости о татарах?

Я привел себя в порядок, стряхнул пыль с одежды, умылся у колодца и направился к избе Тихона Петровича.

Внутри было тихо и прохладно. Сотник сидел за столом, нарезая ржаной каравай. Перед ним стоял горшок с дымящейся кашей и крынка молока.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив. — Обедать будем.

Я сел, стараясь держаться уверенно, хотя внутри кошки скребли.

Тихон Петрович пододвинул ко мне миску.

— Ешь. Заслужил.

Мы ели в молчании несколько минут. Я ждал разноса. Но его не последовало.

Сотник отложил ложку, вытер усы и посмотрел на меня своим пронзительным, выцветшим взглядом.

— Видел я, — сказал он просто. — Через окно видел.

Я напрягся.

— Самосуд это, батя? — спросил я прямо. — Наказывать будешь?

Тихон Петрович усмехнулся в бороду.

— Самосуд… Нет, Семён. Это называется «наведение порядка в остроге». Давно надо было этому поганцу рога обломать. Да всё рука не поднималась — вроде свой, бывалый, хоть и порченый головой. Негоже командиру в дрязги влезать, авторитет марать, одну сторону принимать.

Он вздохнул, глядя на свои руки.

— А ты… ты сделал это чисто. Руками другого. И повод дал законный — спор, слово чести. И Захара, считай, с того света вытащил, человеком сделал. Умно.

Сотник перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу рукой.

— Я закрыл глаза, когда они сцепились. Думал: справятся, Захар и ты — молодцы, проиграют — значит, судьба. Вы справились. Уважаю. Ты настоящим военачальником растёшь. Не тем, кто шашкой машет, а тем, кто головой думает и людьми управляет.

— Спасибо, Тихон Петрович, — выдохнул я с облегчением.

— Ешь давай, — буркнул он, снова берясь за ложку. — Каша стынет. А Гришка… пусть пока полежит, подумает. Если дурь не вышла — выгоним к чертям собачьим. Мне в сотне гниль не нужна.

Я ел кашу, и она казалась мне самой вкусной едой на свете. Я получил не просто одобрение. Я получил карт-бланш. И это стоило всех нервов.

* * *

Эйфория победы — коварная штука. Она как шампанское на голодный желудок: сначала бьёт в голову, заставляя поверить, что ты король мира, а потом наступает муторное похмелье реальности. В управлении проектами это называется «головокружение от успехов» — стадия, когда теряется бдительность и пропускаются первые признаки возможной проблемы.

Вечер опускался на острог мягким, сизым одеялом. Казаки, довольные зрелищем и выигранными ставками, разбрелись по куреням и кострам. Где-то бренчала балалайка, слышался пьяный смех. Я же, завершив обход и проверив караулы (привычка контролировать периметр уже въелась в подкорку), направлялся к конюшне. Гнедого следовало проведать, да и просто хотелось тишины. Запах сена и лошадей успокаивал лучше любого антидепрессанта.

Но тишины я не нашёл.

Ещё на подходе, шагах в десяти от распахнутых ворот конюшни, я услышал звуки, которые заставили мои мышцы мгновенно напрячься. Словно сработал триггер системы безопасности.

Шум борьбы. Тяжёлое сопение, приглушённый звук раздираемой ткани и женский, сдавленный вскрик, переходящий в шипение дикой кошки.

— Пусти, тварь!

— Ишь, какая резвая… Стой смирно, шельма…

Голос я