Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— А это кто? — он ткнул в мою сторону тростью с серебряным набалдашником. Не в меня, а в мою сторону. Как в экспонат.

— Десятник Семён, — ответил я сам, глядя ему прямо в переносицу. — Наказной сотник в недавнем походе. Заведую медициной, соблюдением чистоты и лечением в остроге.

— Соблюдением чего? — одна его бровь поползла вверх. — Любопытно. В такой дыре — и чистота. И что же, десятник Семён, в себя включает ваша… чистота?

— Гигиену, — отчеканил я. — Кипячение воды. Обработку ран очищенным алкоголем. Борьбу с вшами путём бритья. Сбережение людей ратных.

Филипп Карлович хмыкнул. Он обошёл меня кругом, разглядывая.

— Бритьё… Необычно для здешних мест. Вид имеете… — он подбирал слово, — … дивный. Не слишком ли это своевольно?

— Все действия согласованы с сотником и направлены на повышение боеспособности, — ответил я казённым языком, который сам же ненавидел, но который был единственным понятным этому человеку.

Орловский-Блюминг снова посмотрел на меня, на этот раз внимательнее. В его глазах мелькнул интерес. Холодный, этакий «вивисекторский» интерес.

— Боеспособности… Что ж, завтра разберёмся. А пока…

Он повернулся к Тихону Петровичу.

— Избу атамана, сотник, подготовь мне — там уже, видать, всякая живность заразная обжилась на время вашего прошлого начальника. Канцелярию развернём там. И людям моим организуй место. Я думаю, в избе есаула. Завтра утром — общий смотр. Буду проверять списки, оружие и… — он снова брезгливо оглядел двор, — … соответствие государевой службе.

Тихон Петрович утвердительно кивнул:

— Будет сделано.

* * *

Нежданно пришли новые времена. Времена бумаги, печатей и холодного московского высокомерия. И что-то мне подсказывало, что эта угроза пострашнее татарской сабли. С татарином можно договориться сталью. А как договариваться с человеком, которому ты должен подчиняться и у него вместо сердца — чернильница?

— Ну, Семён, — тихо сказал подошедший сзади Остап, сплёвывая. — Похоже, закончилась наша вольница. Приехало начальство. Теперь не жизнь будет, а сплошной строевой смотр.

— Посмотрим, Остап, — ответил я, глядя на закрывающуюся дверь избы сотника, за которой скрылся Филипп Карлович, Тихон Петрович и Максим Трофимович. — Любую проверку можно пройти. Главное — правильно подготовить отчётность.

Но на душе скребли кошки. Этот Орловский-Блюминг был системным игроком. И он пришёл играть на своём поле, но нашими фигурами.

* * *

Утро началось не с петухов и даже не с привычного запаха дыма и навоза, а с нервной дрожи, пронизывающей весь острог. Так бывает в офисе перед приездом генерального директора из головного, когда секретарши судорожно прячут недоеденные шоколадки, а менеджеры среднего звена симулируют бурную деятельность, перекладывая бумаги из стопки «А» в стопку «Б».

Здесь, в XVII веке, вместо перекладывания бумаг торопливо чистили пищали, поправляли пики и латали сбрую, а вместо шоколадок рассовывали мутную брагу по самым тёмным углам.

Филипп Карлович Орловский-Блюминг готовился к общему смотру. Однако в нём участвовала только наша сотня. Вчера на совещании Максиму Трофимовичу был отдан приказ: по поручению государеву подготовить и взять свою сотню и сегодня рано утром отправиться на юг для берегового сторожевого дела — времена там стояли неспокойные.

И вот мы стояли на плацу уже битый час. Было немного облачно, но пот всё равно тёк по спинам, мошкара жрала немилосердно. Однако, строй не шелохнулся. По крайней мере, мой строй.

Мой «лысый десяток» выделялся на общем фоне как иномарка на парковке «Жигулей». Мои парни стояли ровно, плечом к плечу, сверкая на солнце гладко выбритыми черепами. Рубахи чистые (насколько это возможно в полевых условиях), оружие смазано, взгляды прямые. Никакого похмельного амбре, никакой расхлябанности. Мы были «витриной» эффективности.

Остальная сотня представляла собой печальное зрелище. Пёстрая толпа в разномастных кафтанах, кто-то в шлеме набекрень (те, у кого он вообще был), у кого-то сабля ржавая, кто-то чешется каждые пять секунд.

Наконец, двери избы московского гостя распахнулись.

Орловский-Блюминг вышел на крыльцо. Он не спешил, наслаждался моментом. Одет он был безупречно — для паркета в Лувре, но не для пыльного двора пограничного острога. Бархатный кафтан вишнёвого цвета, белый кружевной ворот, трость с набалдашником из слоновой кости. За ним тенями скользнули двое рейтар — личная охрана.

Он спустился по ступеням, брезгливо морщась, и достал белый расписной платок, прижимая его к носу. Этот жест сказал нам больше, чем любая передовица в газете «Вестник Самодержавия»: мы для него — челядь, скот. Грязный, вонючий, но необходимый для баланса в бухгалтерской книге Империи скот.

— Ну что ж… — протянул он, останавливаясь перед первой колонной по два. Это были люди Остапа. — Поглядим, кто тут у нас границу стережёт.

Он шёл медленно, тыкая тростью в животы казаков, словно проверял спелость арбузов.

— Кафтан рваный, — комментировал он ледяным тоном, не глядя в лицо человеку. — Сабля в зазубринах. У этого — перегар такой, что мухи дохнут на подлёте. Это не войско, господа. Это сброд. Разбойничья шайка.

«Ага, ты ещё скажи „Срамота“!» — подумал я.

Остап стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном, но молчал. Спорить с «Москвой» — себе дороже, а за потасовку с большим начальником — суровые дисциплинарные меры, вплоть до избиения батогами публично, лишения чина, или позорного изгнания из войска. А Орловский (для упрощения буду называть его фамилию так) упивался своей властью. Он шёл вдоль строя, методично унижая каждого, находя малейшие изъяны. То пуговица не та, то взгляд не почтительный, то борода всклокочена.

— Дикари, — резюмировал он, отходя уже от группы Митяя. — Абсолютное отсутствие послушания и внешнего лоска. Как вы вообще с татарами воюете? Пугаете их своим видом?

И тут он дошёл до нас.

Я стоял на правом фланге. Захар — по левую руку от меня. Бугай, Степан, остальные — все замерли, вытянувшись в струнку.

Орловский остановился. Его бровь поползла вверх. Он медленно убрал платок от носа.

— А это ещё что за… скоморошина? — его голос стал тише, но в нём зазвенели опасные нотки.

Он шагнул ближе, заметив травмированную руку Захара. Кожаная гильза, аккуратно подогнанная под культю, железная чаша и начищенный до блеска клинок, уходящий вперёд, вместо ладони. Орловский замер, разглядывая протез с холодным, почти брезгливым любопытством.

— Не люблю я уродства в строю, — сказал он после паузы. — Служба у нас тут ответственная, а не