Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

* * *

Шок, охвативший русское общество, был всеобъемлющим, почти парализующим. Новости о манифесте разнеслись по столице со скоростью молнии, обрушиваясь на головы жителей Петербурга, словно гром среди ясного неба. Газеты, вышедшие утром первого февраля, были раскуплены мгновенно, их страницы, исписанные мелким шрифтом, вызывали сначала недоверие, затем изумление, а у кое кого и — волну ярости и негодования.

В кабинетах министров, в великокняжеских дворцах, в аристократических салонах царила паника. Придворные, до этого жившие в незыблемом мире самодержавия, в «трехклассной» элитарной прослойке (1) чувствовали, как почва уходит из-под ног. Их привилегии, их власть, их привычный уклад жизни — все это, казалось, рушилось в одночасье.

Глава Совета министров Дурново, человек старой закалки, ярый консерватор, тут же собрал кабинет. В гневе заявил, что манифест — это серьезная ошибка, он отказывается признавать его. Министр внутренних дел Горемыкин, его верный соратник и креатура, разделял его гнев. Он тоже терял свою должность в новом кабинете. Оба они, науськиваемые Великим князем Владимиром Александровичем, призвали остальных высших чиновников не подчиняться манифесту, Горемыкин отдал приказ арестовать тиражи газет.

Но они опоздали. Во-первых, на площади уже выходил ликующий народ. Во-вторых, против Дурново тут же выступил Витте, а хитрый Куропаткин сказался больным и на заседание кабинета не явился. При этом «больной» приехал в военное министерство, собрал генералов на собственное совещание. Что как бы намекало… Поняв, что остановить волну уже невозможно, Дурново с Владимиром Александровичем приняли решение действовать радикально. Наспех собравшись, премьер и глава МВД, вместе с великим князем, рванули вдогонку за царем в Беловежскую пущу. Аж заказали литерный экстренный поезд.

Их цель была ясна — добиться отмены манифеста и указа, восстановить статус-кво, пока не стало слишком поздно. Они понимали, что игра идет ва-банк, и что на кону стоит не только их карьера, но и будущее всей империи. Понимал это и я. Поэтому шифрованными телеграммами координировал передвижения Николая через Артура и Картера, которые отправились с ним на охоту. Стоило моим противникам выехать с Варшавского вокзала, я дал команду ускориться с охотой. Доехали до станции «Беловежа»? Сворачиваемся с охотой и едем обратно. Разумеется, другой дорогой. И тайно готовим царский поезд. В итоге, когда питерские визитеры добрались до императорского охотничьего дворца в Пуще — царь уже грузился в поезд на «Беловеже». Я выиграл три дня!

Будь гвардия в столице и в Царском селе — мой план бы не выгорел. Аристократы из Измайловского и Преображенских полков, да разные гренадеры да драгуны теряли в правах после манифеста больше других. Но они еще были в Финляндии! Если бы Владимир Александрович, вместо Беловежья, рванул в темпе в Гельсингфорс, реквизировал бы гражданские поезда и начал вывозить гвардию в Питер — еще неизвестно, как бы все повернулось. Но он совершил фатальную ошибку, надеясь, что сможет надавить и переубедить царя. Но для этого его сначала надо было поймать!

Все три дня, пока шла эта тактическая возня, на дворцовой площади кипел стихийный митинг. Ну как стихийный? Это сначала туда собрались столичные жители просто так, выразить свои чувства. А потом я туда направил Кузьму.

— Найми плотников, ставь сцену. На ней организуй стол, нужен какой-нибудь транспарант…

— Что за зверь? — удивился старовер

— Полотнище с лозунгом. Заедь к швеям на Невском — пусть вышьют «Да здравствует манифест 1 февраля!».

— Ладно, сделаю. А пустят меня с плотниками на площадь то?

— Я договорюсь, телефонирую коменданту Зимнего.

— Боязно, Итон!

— Дам охрану из дворцовой полиции. Надень костюм, галстук. Распахнешь шубу, сядешь за стол важный…

— И?

— Будешь подписи собирать в поддержку манифеста. Резолюцию митинга я тебе напишу.

Старовер тяжело вздохнул, перекрестился.

— На, иди читай манифест — я подал Кузьме копию — Вникай. Будут какие вопросы — разъясню.

* * *

Площадь перед Зимним дворцом, еще вчера скованная льдом официального церемониала, бурлила, словно весенняя река, прорывавшаяся сквозь заторы. Слякоть под ногами, промозглый ветер с Невы — ничто не могло остановить поток людей. Еще ранним утром, едва первые лучи январского солнца пробились сквозь тусклое петербургское небо, дворцовая площадь снова начала заполняться. Сначала небольшие группы, затем целые колонны, словно по невидимому сигналу, стекались сюда со всех концов столицы. Кузьма, в своем черном тулупе, с аккуратно подстриженной бородой, выглядел несколько растерянным, но держался молодцом. Рядом с ним, на сколоченной сцене, украшенной кумачовым транспарантом «Да здравствует манифест 1 февраля!», уже стоял массивный дубовый стол, покрытый красным сукном. Мои люди из дворцовой полиции, одетые в штатское, незаметно растворились в толпе, обеспечивая безопасность, а также следя за настроениями собравшихся.

К моему удивлению, на площадь выходила вся интеллектуальная элита Питера. Профессура в широких, ниспадающих одеждах, инженеры в строгих сюртуках, творческая интеллигенция, с ее неизменными шарфами и беретами — все они, словно по велению невидимого дирижера, стекались к центру площади, создавая вокруг сцены плотное кольцо. Я видел там и представителей других сословий, тех самых, чьи привилегии отменялись манифестом. Но они пришли не протестовать, а присоединиться к общему ликованию. Их лица, до этого озабоченные, теперь светились надеждой, а глаза горели энтузиазмом. Кузьма, видя этот поток, быстро сориентировался. Он, словно опытный организатор, начал расставлять своих «помощников».

— Прошу вас, господа, не стойте без дела, — его голос, усиленный рупором, разносился над толпой, — кто готов помочь в великом деле строительства новой России, прошу ко мне!

И к нему потянулись. Один за другим к столу подходили уважаемые люди, чьи имена были известны всему Петербургу.

Я наблюдал за всем этим с балкона Зимнего дворца. У меня был с собой театральный бинокль, позволявший рассмотреть каждую деталь, каждое лицо в этой бурлящей толпе. Внизу, в отдалении, сгруппировались плотные ряды полиции, их шапки, покрытые инеем, тускло поблескивали в мутном свете дня. И это вызывало у меня тревогу.

Рядом стоял верткий, шепелявый комендант дворца по фамилии Зиновьев. Тоже с биноклем. Он то и давал мне комментарии так сказать в режиме реального времени. Я видел, как к Кузьме поднимается седовласый, с благородной осанкой человек — Анатолий Федорович Кони, Прославленный юрист, сенатор, чье имя было синонимом справедливости и честности. Его присутствие на митинге придавало движению особую значимость, легитимность. Рядом с ним, с одухотворенным лицом и горящими глазами, поднимался философ Владимир Сергеевич Соловьёв. Спустя час подошел профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Тоже поставил подпись под