Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Он подошёл к нам. Медленно, вальяжно, постукивая тростью по голенищу сапога. Остановился в трёх шагах. Запах дорогого благовония ударил мне в ноздри, перебивая запах пота и железа.

— Вернулись, значит, — произнёс он. Тихая, вкрадчивая интонация, от которой мороз пробирал по коже сильнее, чем от крика. — Герои.

Слово «герои» он выплюнул, как косточку от вишни.

— Да, наказной атаман, — ответил я, глядя ему в переносицу. — Приказ выполнен. Противник — отряд дели численностью до двадцати пяти человек — обнаружен в Чёрном Яру. Вступили в бой. Уничтожено восемь вражин. Остальные, включая раненых, отброшены и отступили в степь. Угроза внезапного нападения снята.

Я докладывал сухо, по-уставному. Факты. Цифры. Результат.

Орловский поморщился, словно от зубной боли.

— Отброшены… Уничтожено… — передразнил он. — Красиво говоришь, десятник. Складно. А теперь скажи мне другое.

Он шагнул ближе, вглубь, и ткнул тростью в пустое место в строю, там, где должен был стоять наш старик.

— Где люди? Где казённые души, тебе вверенные?

Я сжал зубы от гнева.

— Погибли в бою. Смертью храбрых, — отчеканил я. — Прикрывая отход и выполняя задачу.

— Храбрых… — Орловский покачал головой, и в этом жесте было столько театрального сожаления, что мне захотелось врезать ему так же, как вчера Григорию. — Не храбрость это, Семён. Это нерадение. Это вина дурного начальника.

Он повернулся к остальному строю, повышая голос. Теперь он работал на публику.

— Смотрите на них! Вам говорят — они герои? А я вижу перед собой убийц. Не турок они убили, нет. Они своих товарищей сгубили!

По толпе казаков пробежал ропот. Орловский бил в самую больную точку. Потери — это всегда трагедия, и всегда найдётся тот, кто спросит: «А можно было без них?».

— Я послал вас в разведку! — лгал он, глядя мне в глаза, и не краснел. — В дозор! А не в лобовую атаку на превосходящего противника! Кто тянул тебя за язык? Кто гнал тебя на рожон? Жажда славы? Гордыня твоя непомерная?

— Нас зажали в узости, — процедил я. — Нас было вдвое меньше. У нас не было выбора, кроме как принять бой.

— Выбор есть всегда! — взвизгнул Орловский, брызжа слюной. — Умный командир сберёг бы людей! Ушёл бы, затаился, прислал вестового! А ты… ты решил поиграть в воеводу. Положил троих справных казаков. Троих православных душ! Ради чего? Ради того, чтобы потешить свою гордыню?

Он подошёл ко мне вплотную.

— Ты не герой, Семён. Ты — мясник. Ты не умеешь воевать. Ты умеешь только гнать людей на убой, как скот. А потом прикрываться «гигиеной» и «порядком». Грош цена твоему порядку, если плата за него — три гроба!

Это был удар ниже пояса. Он перекладывал свою вину — вину за то, что отправил нас без разведки, без усиления, зная о засаде — на меня. Это была классическая подмена понятий. Газлайтинг высшего уровня.

За моей спиной послышалось тяжёлое дыхание.

— Да что ты несёшь⁈ — взревел Бугай. Его голос, полный боли и ярости, прогремел над плацем, как гром.

Здоровяк размашисто шагнул вперёд, выходя из строя. Его кулаки были сжаты, лицо налилось кровью.

— Мы там кровью харкали! — орал Бугай, забыв о субординации, забыв о страхе перед Москвой. — Нас как котят слепых кинули! Против дели! Десятком! А ты теперь батю винишь⁈ Да если б не Семён, мы б там все легли!

— Верно говорит! — поддержал Степан, и его голос дрожал от обиды. — Ты, атаман напомаженный, пороху не нюхал, а судить берёшься⁈ Семён нас вытащил! Самим чёртом вытащил!

Остап, возглавлявший соседний десяток, тоже шагнул вперёд, хмурясь.

— Не дело говоришь, наказной атаман, — басовито прогудел он. — Браты дело сделали. Негоже их за мёртвых корить. На войне как на войне.

Строй зашумел. Орловский побледнел. Он не ожидал отпора. Он думал, что раздавит меня морально, и все будут молчать. Но он забыл, что фронтир — это не паркет. Здесь люди чувствуют фальшь кожей.

Рука Орловского дёрнулась к поясу, где висел кинжал. Рейтары за его спиной схватились за рукояти палашей. Ситуация накалялась. Секунда — и начнётся бунт. А бунт — это виселица для всех нас. Бунт — это то, чего Орловский ждёт, чтобы иметь законное право нас уничтожить.

Я должен был это остановить.

— Прекратить!

Мой крик хлестнул, как плеть. Я не обернулся, но я знал, что они смотрят на меня.

Я медленно поднял правую руку вверх. Ладонь раскрыта, пальцы широко расставлены. Жест «Стоп». Жест «Замолчите».

Бугай тяжело засопел, но отступил назад. Степан скрипнул зубами. Дисциплина, которую я вбивал в них два месяца, сработала. Они послушались не приказа царя, а приказа командира. Остап тоже прислушался ко мне.

На плацу повисла тишина. Звенящая, натянутая, как тетива.

Я смотрел на Орловского. Он видел, что произошло. Он видел, что мои люди готовы были разорвать его за меня, но остановились по моему жесту. Это напугало его больше, чем крики. Это была демонстрация власти. Истинной власти, которая не даётся грамотой с печатью, а зарабатывается в бою.

— Виноват, батько, — произнёс я тихо и абсолютно спокойно, убивая эмоции внутри себя. — Потери — моя ответственность. Недоглядел. Не уберёг. Готов понести наказание.

Я брал всё на себя. Я лишал его возможности наказать парней за «дерзость». Я становился громоотводом.

Орловский стоял, бледный, с пятнами румянца на щеках. Он понимал, что проиграл этот раунд психологически. Он не может покарать меня — я признал вину, но я только что вернулся с победой, и гарнизон за меня. Он не может наказать моих людей — я их заткнул.

Ему оставалось только сохранить лицо.

— Готов он… — прошипел он с ненавистью. — Конечно, готов. Трое в земле, а он готов. Бог тебе судья, десятник. И кровь эта на твоих руках, помни это.

Он резко развернулся, взмахнув полами кафтана.

— Довольно! По местам! — бросил он через плечо визгливо. — И чтобы я тебя, «герой», сегодня на глаза не видел. Тошно мне от твоей «победы».

Он быстро, почти бегом, направился к своей избе. Рейтары поспешили за ним, оглядываясь на нас с опаской.

Тихон Петрович, всё это время молчавший, подошёл ко мне. Посмотрел сурово, из-под насупленных бровей.

— Сдержал, значит, — буркнул он.