"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

Никогда.

Я отдалась пустоте – потому что знала, что бороться с ней невозможно.

И пустота приняла меня. Серебристые линии метнулись, будто змеи в броске, и оплели меня, и проникли в меня, и заполнили всё, чем я была, и являлась, и могла, и должна была стать. Теперь в ослепительной вспышке я не видела ничего – только с нестерпимой яркостью из темноты родился знак. Спираль медленно вращалась, поглощая пространство, время, меня саму, – и это снова был он, знак из оша, придуманного Гасси. Знак меня, моего имени.

Сорта.

Всем, чем я была, я рванулась навстречу голосу, зовущему меня. На миг мелькнула безумная мысль.

«Гасси?»

Спираль дрогнула, как будто смеясь, и я поняла: нет.

Серебро встряхнуло меня и бросило в центр сияния, будто крошечную мошку в середину паутины, дрожащей от голодного предвкушения.

Смотри.

Я смотрела. Я видела, как сплетаются серебристые нити, как поднимаются и опускаются, будто движимые дыханием, белые линии Стужи. Как светлой дымкой клубится над ней время, как завивается морозными ветрами пространство.

На мгновение я почувствовала себя так, будто сама превратилась в Стужу – будто это моя белая снежная грудь раскинулась, покрывая собою бо́льшую часть континента, будто это я была льдом, и ветром, и рычанием зверя.

Будто это я не могла взять в толк хитросплетений человеческих времени и пространства. На миг, будто живого, я увидела Эрика, идущего через ночной Химмельборг туда, куда позвал его странный сон.

Тогда он знал, что найдёт молодого динна убитым. Тогда он увидел будущее.

Но для того, кто послал ему этот сон, воспользовавшись Сердцем, это не было будущим, как не было для самой Стужи будущим всё то, что ещё предстояло нам, а прошлым – то, что мы уже прожили.

Стужа и её Сердце жили во множестве времён и пространств одновременно, во множестве вероятностей и путей – не видя нужды в том, чтобы останавливаться на чём-то одном.

Чувствуя себя Стужей, глядя на нити серебра, я не видела за ними отдельных людей. Колыхнулась паутина, уловившая меня, – и я видела за каждой из линий целый род тех, кто был до реализовавшейся вероятности, и – смутно – тех, кто готовился прийти после.

Взгляни откуда ты пришла.

Я взглянула. Линия, и спираль, и серебряная дрожь – я видела всё то, чем была сама, видела, откуда пришла: в той точке, где соединялись линии моей матери и того, другого, судьба которого привела его на время в Ильмор.

Мелькнуло изображение, будто на выцветшем фототипе.

Красивая женщина со старого свадебного снимка – только по нему я и узнала её. И рядом с ней – ещё молодой препаратор в коричневом камзоле. В нём пока не было той угловатой потрёпанности, что отличала его в настоящем. Что привело его тогда в мой маленький город? Кем совершённое преступление?

Они обнимали друг друга, стоя посреди леса, так, будто случившееся между ними что-то значило.

Я не почувствовала удивления – и не потому, что в этом пространстве бестелесности сама идея удивления казалась лишней, странной, избыточной.

Просто, наверное, в глубине души я всегда чувствовала, знала, что Матис не был моим отцом – не мог быть. И тем, чем я всё же могла ощутить хоть что-то, я ощутила безмерное облегчение.

Паутина снова качнулась, плавно переворачивая то ли меня, то ли мир вокруг.

Теперь смотри ещё.

Я смотрела туда, где сплетались новые нити, где прорастало из их соединения новое.

Где моя нить, серебрясь, сплеталась с нитью Эрика Строма – и где из их соединения завязывалось, и рождалось, и трепетало пока совсем нежное, призрачное сияние…

Он пришёл через тебя. Я приветствовала его но это была ты. Теперь я говорю с тобой через него. Но ты плохо слышишь пока. Ты услышишь лучше.

Сейчас я вспоминаю все эти слова так, будто и в самом деле слышала их, – но в тот момент они не казались чёткими. Я только подтягивала под них смыслы, пыталась силами собственного разума разгадать шифр, который вливался в меня с серебристым сиянием.

Я задёргалась в нитях, как мошка. Я и была мошкой, только мошкой в её ледяных объятиях, и я не могла осознать, принять, ощутить… Это было совсем рядом, на кончиках пальцев, и я чувствовала: если сейчас сумею открыться полностью, все эти потоки смыслов хлынут в меня и я наконец пойму…

Но я противилась, потому что новое знание, обрушившееся на меня, было слишком огромным – и слишком страшным.

«Отпусти меня! Отпусти!»

Я сама не знала, кого умоляю. Я неотрывно смотрела туда, где соединялись две нити, где в точке их соединения рождалось новое сияние, – и теперь в моих мыслях не было ничего, кроме пустого шума.

Единственное, что проявлялось из этой отсутствующей какофонии, – одна, последняя мысль или, может быть, одно, последнее слово.

Суждено.

Я открыла глаза, и мир вокруг – очертания моих сапог, и сияние серебра дравта, и встревоженный Эрик, склонившийся надо мной, – был прежним и вместе с тем изменившимся навеки.

* * *

И дорога до Химмельборга, и дорога до дома – всё прошло как в тумане, и, даже если бы нашему поезду преградил путь орм, явившийся в город средь бела дня, или отряд охранителей, я бы, наверное, не заметила.

Несколько раз Эрик пытался заговорить со мной, но я не могла ответить. Как будто после того, что случилось в Сердце, я опустела и во мне больше не было слов.

Дома Эрик помог мне выкупаться и устроил меня на диване поближе к огню, долго гремел посудой, готовя чай и яичницу с кусками свиного жира.

– Тебе надо поесть, – бормотал он. – И станет легче. Такое бывает. Со мной тоже такое бывало…

Я понимала: он встревожен, он винит себя.

Если бы он не повёл нас домой через Сердце Стужи, я, наверное, не была бы сейчас так изнурена.

Безо всякого удивления я осознала, что прочитала эту его мысль.

Связь между нами была закрыта.

Чтобы успокоить его, я принялась покорно поглощать яичницу и чай, которые на стареньком жестяном подносе Эрик принёс ко мне на диван.

– Скоро тебе станет лучше, – сказал он, явно успокоенный скоростью, с которой я поглощала пищу. – Я не должен был тащить нас туда. Прости меня. Но я должен был проверить: после разговора с Лорной я подозревал, что именно так смогу увидеть их след, и я должен был проверить… Всё оказалось так, как я думал, Иде. Я не смогу отделить душу от