"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Мне нужно побыть с ней. Одной.

Лекарь поднял голову от плошки. Посмотрел на неё длинно, по-лекарски — так смотрят, когда решают, что человеку можно, а чего он не переживёт.

— Четверть часа, — сказал он. — Потом приду греть.

Он вышел, уводя с собой Брека. Серак у стены не двинулся. Айра взглянула на него — он выдержал взгляд с упрямством человека, которому запретили спорить, но забыли запретить стоять.

— Серак.

Он разжал пальцы на спинке койки, постоял ещё секунду — доказать, что уходит сам, а не по приказу, — и пошёл к своей койке через палату, медленно, как идут по льду. У самой койки обернулся:

— Она вчера мне хлеб принесла. Спрятала под повязками, чтобы лекарь не отобрал. — Тихо, без нажима — и твёрже всего, что он сказал за эту зиму: — Почини её.

Он лёг и отвернулся к стене.

Айра не стала спрашивать, что он имел в виду. У них слово «почини» значило одно, и говорили его всегда Сераку. Выходит, пришла её очередь.

Она села на край койки, взяла холодную ладонь в обе свои и закрыла глаза.

Складываться она умела теперь быстро, в один вдох — по щиколотку, только чтобы видеть. Мир погас и проступил заново: стены — серой штриховкой, лампы — вложенными узелками света, Серак у дальней стены — тусклым сплошным свечением человека, у которого всё на месте, только сил мало.

А Тай…

У Тай всегда был самый красивый узор из всех, что Айра видела. Она никогда никому об этом не говорила — такое не говорят, — но смотреть на Тай даром было как смотреть в печь: толстые медные нити, простые крепкие узлы, и всё это гудит белым жаром, без изысков, без кружева — канат, свитый из лета. Такой узор нельзя не заметить. Такой узор виден через стену.

Теперь посреди этого узора была дыра.

Не прожжённая — выеденная. С рваным краем, с нитями, оборванными не поперёк, а вдоль, будто из каната вытянули сердцевину, а оплётку бросили. Края дыры не гудели. Они остывали — медленно, как остывает всё, что осталось без середины, — и с каждым остывшим волокном серое лицо на подушке делалось на волос серее.

Поверх, вокруг дыры, лежали лекарские узоры — Айра видела их все. Греющие, ряд за рядом, свежие, честно свитые: жар в них шёл ровным золотым — и уходил мимо, как уходит вода сквозь прореху в мешке. Один был стягивающий, из тонких скреп, — асио, малая починка, «заплатка» по-учёному: он висел над дырой, растопырив свои скрепы, и не мог найти ни одного края, за который взяться. Узоры были хорошие. Лекарь работал чисто. Просто вся его наука была про тело — а дыра была не в теле.

Лекарь был прав. Греть это бесполезно. Дыру не греют.

Дыру штопают.

Айра посмотрела на свои руки — на пустые ладони, в которых за всю жизнь не проявилось ни одной нити. Канал спящий, сказали ей осенью, на первом показе. Пустая кровь. Она с этим не спорила: видеть — видела всё, дать не могла ничего. Её темнота умела прятать — её саму, целиком, с головой. Один раз, от боли, рванула наружу веером. Вот и весь список.

Ну так научись. Штопать ты умеешь всю жизнь. Чужое — тем более: своего у тебя отродясь не водилось.

Она попросила.

Не приказала — с приказами её дар поступал одинаково: делал вид, что не расслышал. И не выторговывала — торговаться было нечем: всё ценное, что у неё имелось, лежало сейчас на этой койке и остывало. Попросила, как просят не за себя: молча, всей собой, держа в обеих руках холодную ладонь, которая ещё осенью выгребала для неё жар из воздуха просто потому, что Айра рядом мёрзла.

И дар пришёл сразу.

Не так, как приходил всегда — нехотя, вполуха, проверяя, стоит ли дело беспокойства. Он пришёл весь и разом, как приходят свои на первый зов, и из её ладоней — впервые за девятнадцать лет — пошла нить.

Тьма.

Тонкая, гладкая, глубокая, без блеска — нить из беззвёздной ночи. Убери, кричало в ней всё. Что её темнота делает с чужим, не знал никто — она первая. Всё знакомство с собственным цветом умещалось у неё в одну секунду: чаша, синий свет, тонкая чёрная кайма по кромке — мелькнула и стёрлась, то ли была, то ли нет. Тогда она выбрала «показалось». Сейчас «показалось» пришлось бы очень кстати. Поднести такое к рваному, едва живому узору — всё равно что штопать рану сажей.

Проверять было не на ком. Кроме Тай. Значит, на Тай.

Она не послушала крика собственной трусости. Руками, которые штопали всю её жизнь, она поднесла нить к прорехе.

Нить легла на край дыры и не съела ничего.

Она легла, как ложится штопка: стянула две оборванные медные пряди, обвила, закрепила — узел вышел кривой, первый в её жизни, зато держал. Тьма не жгла и не гасила. Она просто была там, где только что было пусто, и медь вокруг неё перестала остывать.

Дальше Айра не думала. Дальше работали все зимы, когда одежда была одна на все холода и штопать её приходилось по ночам, при чужом огарке. Руки знали это движение лучше любого другого: край к краю, не тянуть, дать нитке быть кривой. Она шила. Стежок за стежком, поперёк рваного, из себя — потому что больше было не из чего: нить шла из неё и была ею. Это чувствовалось не болью. Это чувствовалось как трата — простая, честная, безвозвратная, будто она выкладывала на прилавок монету за монетой из кошелька, в котором никогда не смотрела, сколько всего.

На середине пришёл звон.

Стеклянный, тонкий, изнутри головы — она знала его по прошлым разам и знала, что он значит: пора останавливаться. Она не остановилась. Дыра ещё была дырой, а Тай ещё была серой, и торг здесь был короткий. Звон набирал, к нему добавилась ломота в затылке, потом холод в пальцах — её собственный, честно заработанный. А медь под её стежками гудела всё увереннее — тихо, на пробу, как гудит печь, в которую вернули огонь.

Держи край. Не тяни. Ещё.

Последний узел