Фантастика 2026-32 - Евгений Александрович Белогорский

бы нас всех сдал, отвечаю. Первым делом бы побежал! Вы же понимаете? Не совсем дураки? Какой у меня был выбор? Я за вас всех беспокоюсь, ей богу! Вы мне уже как родные стали. Право слово, так и есть! Как собственные сыновья уже. Я хоть и тот папка, что может ремня отцовского прописать для профилактики, но в обиду не дам. Так что давайте, носы выше свои подымайте! Отправляйтесь в путь, делайте дело — и назад. Жду вас живыми, здоровыми и с деньгами, разумеется.

Он помолчал некоторое время, посмотрел на нас, мы тоже стояли молча и смотрели куда-то в пол. Никакого желания вести с ним беседу ни у кого не было. Он продолжил:

— И еще, чисто для протокола, если кто-то из вас, пацаны, вдруг вздумает сдать меня или про меня лишнего что-то где-то болтнуть… Помните: соучастие — такая же статья! А где-то даже и хуже! Мы теперь все в одной лодке. И плаваем мы далеко-далеко в океане, так что если выйти, то сразу утонешь. Поняли?

Мы молчали, но ему не нужны были наши ответы. Ему надо было только сказать то, что он хотел.

— В машину! — скомандовал он своим охранникам. Те беззвучно погрузились в грузовик. Сам Север, еще раз приветливо помахав нам рукой, как родственникам на вокзале, направился к кабине грузовика.

Из переднего вагона состава вышел Степан. Он выглядел усталым и настороженным. Естественно, он понимал, кто только что уехал, и именно поэтому не выходил из поезда раньше. Его взгляд скользнул по нашей потрепанной троице, но он ничего не спросил про всю эту ситуацию.

— Ну что, погрузку закончили? Можем трогаться? — перешел Степан сразу к делу.

Я посмотрел на Артемия, на Сашку, потом на Степана. Голос мой звучал довольно-таки сухо, но уже уверенно.

— Да, Степан. Все готово, можем трогаться, — оповестил я машиниста.

Мы втроем забрались в темный, холодный товарный вагон. Дверь с грохотом закатили снаружи, щелкнул тяжелый засов. Нас поглотила абсолютная, давящая темнота и тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колес, когда поезд с лязгом и скрипом тронулся с места.

Мы сидели, прислонившись спинами к холодным металлическим стенкам. Безмолвие между нами было совсем не давящим, хоть каждый и находился в своих мыслях. В этой тишине плавали образы: вспышка огня, дымящиеся кости, довольная улыбка Севера. Время тянулось мучительно медленно внутри этого вагона. А в тишине ждать прибытия было втройне сложно.

Первым не выдержал Артемий. Его голос звучал хрипло, срывался.

— Знаете, вот насколько бы херовым человеком ни был этот Третьяков… Насколько бы плохо я к нему ни относился… Он не заслужил такого. Такой… Кончины. И уж тем более не заслужил, чтобы его, как какой-то мусор, смели лопатой и засунули в ржавую бочку. Он аристократ! — в конце голос сорвался на крик.

— Я согласен с тобой, Артемий, — тихо отозвался я. — Но дело не в аристократе! Никто не заслуживает такой смерти и всего остального. Кем бы он ни был по своему происхождению.

Из темноты послышался голос Сашки, тихий, неуверенный:

— Ребят… Не подумайте, что я на его стороне. Но… Какой у Севера был выбор? Если бы тот все рассказал… Нам всем пришла бы крышка. Каждый из нас отправился бы либо в тюрьму, либо на плаху… — он смотрел на нас, ожидая какой-то поддержки, но не получил ее.

— Выбор есть всегда, Сашка! — мои слова громко прозвучали в замкнутом пространстве. Я не кричал, но источал всю накопленную ярость. — Всегда, слышишь! И свой я уже сделал. Как только мы эту делюгу с Волковым провернем, как только получим золото и деньги — с Севером все! Больше никаких дел иметь не будем! Никаких! Иначе каждый из нас рано или поздно закончит в точно такой же бочке. И я очень надеюсь, что вы со мной будете и дальше рядом.

Моя тирада повисла в воздухе. Никто не ответил. Снова наступила тишина. Прошел еще час, а может, больше.

И вдруг раздался смех. Короткий, нервный, переходящий в истерический хохот. Это смеялся Артемий.

«Ну все… — промелькнула у меня мысль. — Крыша совсем поехала на фоне стресса. Началась первая истерика. Надо это прекратить, пока не переросло в массовую истерию».

— Артемий? — осторожно позвал я. — Что случилось? Ты там как? Нормально все с тобой?

Он пытался говорить сквозь смех, задыхаясь.

— Да… Да как подумаю, что ты, Леха, в костюме за несколько десятков тысяч имперских рублей, весь такой вот модный, сначала ящики таскал как последний грузчик на причале, а теперь сидишь на жопе в грязном товарняке, прислонившись к стенке, в этих своих лакированных ботинках… Так сразу смешно становится, не могу удержаться! — Кайзер с трудом, но смог наконец-то сказать то, что хотел

Я замер на секунду, а потом неожиданно почувствовал, как уголки моих губ сами собой поползли вверх. Сдавленный смешок вырвался и у меня. Где-то рядом, в темноте, к нам присоединился и Сашка — сначала послышалось тихое хихиканье, потом — более уверенный смех.

— А знаете, что самое неудобное во всей этой истории, пацаны? — спросил я, уже смеясь вместе с ними.

— Что? — в один голос спросили они, все еще давясь смехом.

— Вот эти чертовы ботинки, — сказал я с искренним страданием в голосе. — Мне кажется, у меня уже вся нога — один сплошной кровавый мозоль. Я бы сейчас на любую другую обувь их поменял. Хоть на лапти, хоть на портянки. Кто-то хочет поменяться? Готов доплатить.

Желающих похоже не было

— Как хоть сходил-то на мероприятие? Удачно? — спросил Артемий, утирая, видимо, слезу. — Успел хоть что-то?

— Даже не знаю, — ответил я, прислоняясь головой к стенке. — Попил шампанского. Поздоровался с министром внутренних дел. Поцеловал княжну…

— Что, просто поцеловал? — с уже более живым удивлением спросил Артемий.

— Ну да, а что?

— Даже трусики не снял? — продолжал Артемий с наигранной клоунской грустью.

— Это, конечно, не твое дело, брат, но нет. Не снял.

— Э-э-эх… — с комическим вздохом протянул Артемий. — И вот ради чего я, получается, по лицу получал? Если ты в решающий момент решил, что снять с девушки трусики — это не твое! Сашка, я же прав? Да?

Сашка в темноте хмыкнул.

— В чем-то… Да, согласен. — поддержал его здоровяк.

И мы снова рассмеялись. Уже не истерически, а по-настоящему, хотя настроение было все еще горьким и усталым. Но мы уже смеялись. Знак того, что мы еще живы.

Я посмотрел на светящийся экран своего магофона. Нам оставалось ехать еще около четырех часов. Энергия от смеха быстро ушла, сменившись ватной, всепоглощающей усталостью.