Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

десятников, там сидел и Карл Иванович фон Визин. Орловский, конечно, сидел во главе стола, раздуваясь от важности, хотя все догадывались: оперативные решения временно будет принимать ротмистр.

Фон Визин оказался мужиком крепким, немногословным и, к моему удивлению, не брезгливым. Он внимательно выслушал доклад сотника о состоянии стен, покачал головой, но истерик не закатывал.

— Ситуация дрянь, господа, — констатировал он густым басом. — Стены — труха. Артиллерии у нас нет. Против осадных орудий турок мы продержимся, дай Бог, сутки. Если, а точнее, когда они подведут сапы или начнут бомбардировку ядрами — нам конец.

— Вот! — взвизгнул Орловский. — Я же говорил! Надо было раньше…

— Раньше надо было стены чинить, Филипп Карлович, — оборвал его ротмистр, даже не глядя в его сторону. — А теперь поздно сетовать… то есть, рассуждать. Задача — выстоять.

В избе повисла безнадёжная тишина. Все понимали: даже с рейтарами нас всё ещё мало. И чудесных незаменимых ребят из Армии Мёртвых в помощь у нас не было, как у Арагорна. Тысяча янычар — это мясорубка, которая перемелет нас вместе с нашими амбициями.

Я поднял руку.

— Разрешите слово молвить? — спросил я, глядя на фон Визина.

Орловский скривился:

— Опять ты со своей химией? Уксусом турок поливать будешь?

— Пусть говорит, — махнул рукой ротмистр. — У парня глаза умные. Говори, десятник.

Я встал и положил руку на карту на столе.

— Карл Иванович, Тихон Петрович. Если мы сядем в глухую оборону — мы проиграем. Это вопрос времени и огня. Стены не выдержат. Нам нужно менять условия задачи.

— И как же? — прищурился фон Визин.

— Нам нужно ударить первыми. Но не в лоб, а скрытно, хитростью. По-диверсионному.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Турки идут бодро. Они уверены в своей силе. Они наверняка знают, что нас гораздо меньше, что стены наши слабы. Они, скорее всего, даже нормального боевого охранения на ночевках не выставляют, считая нас крысами, загнанными в угол.

— К делу, Семён, — поторопил Тихон Петрович.

— Мы знаем их маршрут. Единственная подходящая дорога для большого войска с обозом и пушками идет через Змеиную Падь, — я ткнул пальцем в извилистую линию на карте в дне пути от нас. — Там узко, с одной стороны болото, с другой — крутой склон. Им придется встать лагерем перед ней, на плато, чтобы пройти узость утром, по свету.

— И что? — спросил Митяй. — Бросимся на спящий лагерь? Их там тысяча! Нас сомнут числом.

— Нет, — я покачал головой. — Мы не будем бросаться. Мы устроим им огненный ад. Подорвём их боезапас.

— Ты с ума сошел, — выдохнул Остап. — Как ты туда проберешься?

— Нужна малая группа, — ответил я. — Самые тихие, самые быстрые. Сделаем чёрный порох из того, что привезли рейтары, и из наших запасов. Сделаем закладки. Под повозки с их порохом, под пушки. Когда рванёт — у них начнется паника. Лошади разбегутся, строй смешается. Мы выиграем время и лишим их главного козыря — артиллерии.

Фон Визин посмотрел на меня с интересом хищника, увидевшего достойную добычу.

— Дерзко, — прорычал он. — Но рискованно. Если группу накроют — мы потеряем людей и порох.

— Риск есть всегда, — парировал я. — Но это еще не всё. Есть идея и для следующего шага.

Я достал из кармана горсть веточек, и кусочек проволоки, которые предусмотрительно прихватил по дороге.

— Их главная ударная сила — это не только янычары. Это конница. Спаги или оставшиеся дели. Они пойдут первыми или будут прикрывать фланги. Нам нужно выбить коней.

Я быстро скрутил из трех веточек и проволоки конструкцию — простую, как все гениальное. Три луча, торчащие в разные стороны. Как бы ты ее ни бросил, один шип всегда смотрит вверх.

— Что это? — спросил Орловский брезгливо. — Игрушки?

— Это чеснок, наказной атаман. Противоконные ежи.

Я бросил макет на стол. Он звякнул (в моем воображении; дерево не звякает) и встал одним острием вверх.

— Представьте поле перед нашими стенами. Или ту же дорогу в Змеиной Пади. Мы засыплем всё этими штуками. Железными, коваными, остро заточенными. В густой траве их не видно.

Я посмотрел на сотника.

— Лошадь наступает копытом на шип. Шип входит в стрелку. Боль адская. Конь падает, ломает ноги, сбрасывает всадника. Задние налетают на передних. Начинается свалка. Куча мала. Строй ломается. А тут мы — с пищалями и картечью.

В избе стало тихо. Мужики переваривали. Идея была простой, жестокой и эффективной.

— Сколько нужно? — спросил Тихон Петрович, глядя на макетик.

— Много, — ответил я уверенно. — Сотню. Несколько сотен. Сколько успеем за имеющееся время.

Сотник переглянулся с фон Визиным. Ротмистр кивнул.

— Дело говоришь, десятник. У нас в Европе такое применяют, но редко массированно. Если усеять подход — конница встанет.

— Значит так, — Тихон Петрович хлопнул ладонью по столу. — Диверсию одобряю. Группу собирай сам, Семён. Ты придумал — тебе и исполнять. А по ежам…

Он повернулся к Остапу.

— Беги к Ерофею. Поднимай всех подмастерьев, всех, кто молот держать умеет. Пусть горны не гаснут ни днем, ни ночью. Железо брать любое — подковы старые, гвозди, обручи с бочек. Всё переплавлять, всё ковать. Сроки знаешь. Начать сейчас.

— Сделаем, батько! — гаркнул Остап и вылетел из избы.

Расходясь, Орловский попытался что-то вставить, чтобы показать, что «он всё ещё достоин», но фон Визин положил свою внушительную руку в латной перчатке на его плечо.

— Не мешайте, Филипп Карлович. Здесь сейчас война идет, а не придворный этикет.

* * *

Следующие сутки в остроге стоял звон. Казалось, сама земля вибрировала от ударов молотов. Ерофей, наш главный кузнец, почернел от сажи и бессонницы, но работал как одержимый.

Я зашел в кузницу под утро. Жар здесь стоял такой, что брови опаливало на входе. Полуголые мужики, блестящие от пота, вытягивали из горна раскаленные пруты, рубили их на куски, загибали, сваривали.

— Как идёт, Ерофей? — крикнул я, стараясь перекрыть грохот.

Кузнец повернул ко мне лицо, похожее на маску черта из преисподней. Только белки глаз сверкали.

— Идёт, Семён! Триста штук уже готово! Еще две сотни к вечеру дадим! Железо кончается, ворота с сараев снимаем, петли перековываем!

Он швырнул мне под ноги образец готового «ежа». Я поднял его.