"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Резать пришлось на томе Верена — поверх тряпицы, разумеется, но всё-таки на томе: другой твёрдой и гладкой поверхности в возке не нашлось. Так книга об утвари впервые в жизни поработала утварью. Верену об этом знать было не обязательно. Список того, о чём она никому не расскажет, пополнился и закрылся.

Сало легло на сухари, лук — на сало. Первым получил ректор — потому что сидел напротив и потому что так было надо. Он принял это, как принимал всё, с достоинством человека, которому случалось обедать и хуже, — и лук взял тоже. Лук. Айра молча записала это в достижения зимы. Куратор от своей доли отказался было — вежливо, как лекарь, — поймал взгляд Айры, оценил перспективы и взял. Возчикам передали на облучок. Оттуда донеслось сперва недоверчивое молчание, потом прочувствованное мычание, и лишь потом — спасибо.

А в сердцевине мешка, между свечами, лежал тугой отдельный узелок.

Корица.

«Не открывай до второго дня», — велела Тай. Что делать во второй — она тоже сказала.

Шёл второй день. День-в-день.

Айра развязала узелок — над возком, над салом и сухарями, над всей их ограбленной процессией поплыл рыжий тёплый запах, которому здесь было совершенно нечего делать, — и понюхала, как велено. Мороз против корицы не мог ничего — проверено было ещё в академии, тёплой комнатой, кружкой в чужих руках.

Больше ничего делать было не надо. Она и не делала. Сидела с узелком в ладонях, смотрела на зимние поля и дышала.

— Пахнет, — с уважением донеслось с облучка.

— Это со мной. — Айра завязала узелок — до третьего дня. Про третий день у Тай указаний не было, но у запасливых людей всё делится на разы.

К полднику, у корчмы на развилке, выяснилось, что легенда едет быстрее обоза.

Корчма была из тех, что кормят весь тракт и знают всё раньше всех. Пироги со вчерашней требухой там продавала женщина с голосом глашатая и памятью летописца, и пока обоз брал горячего, она успела дважды пересказать соседям свежайшую новость: нынче ночью на «Тихом углу» благородные бандиты взяли обоз Совета. Сведения были верные — от мельникова работника, а тот врать не станет: заикается.

Выходило красиво. Их была дюжина, в масках, при атамане — атамана звали не то Ворон, не то Ворона, тут летопись расходилась, — и на вороных конях. Стражу они связали шёлковым шнуром. Шёлковое, говорят, было и обращение. Из награбленного тут же, не отходя, одарили погорельца — а погорелец на радостях запил, оттого его никто и не видел. Атаман же оставил на воротах грамоту с печатью: не серчайте, люди добрые, всё по справедливости — сперва богатые, после бедные, никого не обойдём.

— Всех, — со значением повторила корчмарка, — никого не обойдут. Люди с понятием.

Шёлковый шнур Айра оценила по-скупщицки: одна закладка такого стоила дороже всего их овса. Вложили больше, чем взяли.

Обоз Совета — тот самый, ограбленный, — стоял в это время посреди корчмы и ел пироги. Узнан он не был: в легенде обоз давно уехал, весь в шелках и слезах благодарности. Корчмарка оглядела их казённые тулупы, вздохнула и подвинула ректору тарелку с надтреснутыми пирогами, что шли мимо цены:

— Кушайте, служивые. Вам по тракту ещё ехать, а там нынче — сами слыхали.

— Будем осторожны, — не моргнув, отозвался ректор.

— А маски у них, говорят, шёлковые! — восхищённо влез молодой возчик, забыв, чей овёс уехал. Старший посмотрел на племянника долго, как на сани.

Айра прожевала пирог.

Дюжина. На вороных. С грамотой. А было: двое, наша чалая и мосол. Расти, легенда — за ночь поднялась вшестеро, к столице будешь с гору.

Старший, наслушавшись всего этого — и корчмарки, и родного племянника, — побагровел и открыл было рот: восстановить истину, в которой ему принадлежала лучшая роль пострадавшего. Но Никандр, не поворачивая головы, уронил:

— Не надо.

— Дак ведь врёт же!

— Врёт, — согласился куратор. — Складно, бесплатно и в нашу пользу: обоз, который ограбила дюжина конных, ехал с достойной охраной. Обоз, который обнесли двое пеших, вопросов вызывает больше. — Он аккуратно доел пирог. — Пусть рассказывают.

Старший подумал, крякнул и купил ещё пирога — за счёт душевной раны.

На выезде он отвёл душу: сообщил верстовому столбу, что кабы не сани, а телега, ничего бы этого не было. Столб выслушал. Остался доволен и старший: первый за день собеседник, который не перебивал и не спорил.

Ночевать им было нельзя — это стало ясно ещё засветло: утро съели воры, а Никандр запаса не любил терять. Суд не переносят из-за овса, а приехать раньше срока никому ещё не вредило.

— Ночевать-то где? — не выдержал на развилке старший.

— В столице, — ответил Никандр.

Так и поехали в ночь.

Ночь на тракте оказалась делом торжественным. Мороз к темноте отвердел, снег заскрипел ниже и строже, у лошадей выросли седые усы. Небо вызвездило так щедро, будто у кого-то там, наверху, этой ночью тоже всё сошлось. Обочины стали одинаковые, повороты — редкие, и Айра считала их, чтобы держать в голове дорогу: привычка тут была лишняя, но привычки не спрашивают, полезны ли они, — они просто приходят на службу.

Хромоту второго возка к вечеру починили — в четыре руки и в шесть советов, — пустили его в поводу за первым, и Никандр перебрался туда выспаться. Напротив, привалившись к стенке, дремал племянник, взятый в дорогу «смотреть и учиться»: к ночи смотреть у него получалось только с закрытыми глазами. В возке пахло сеном, овчиной и чуть-чуть — корицей: узелок ехал в мешке, но такие вещи не сдаются.

Ректор не спал. Он сидел рядом, прямой даже в дорожной полости, и смотрел в темноту со своим обычным выражением — будто темнота подала прошение и он его рассматривает. Лица его было не видно, только профиль против снега.

Говорить не хотелось. Вернее — не требовалось: за день всё нужное было сказано. Полозья поскрипывали. Повороты шли редко.

Третий. Четвёртый.

На пятом счёт разъехался, и она решила, что пересчитает с утра.

Разбудила её остановка — дорога встала.

Стояли на гребне — лошади отдыхивались перед спуском, пар над ними висел белым кустом. Небо на востоке уже пошло серым и розовым по краю. Щекой Айра лежала на плотной дорожной ткани — чужой. Ткань