Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

Если старлею очень-очень повезет.

Петр вцепился в рукоять управления обеими руками, вновь готовясь отчаянно маневрировать… И одновременно с тем неожиданно для самого себя взмолился — одними глазами наложив на себя крестное знамение:

— Господи, прошу! Молю… Господи, смилостивься надо мной! Дай еще хотя бы разок увидеть жену, сына… Родителей. Господи, Пресвятая Божья Матерь — смилостивитесь, защитите… Еще хотя бы разок!

«Ишачок» падает, стремительно теряя высоту — но видно же, что пилот пытается маневрировать и вырулить на вынужденную. Эх, как же жалко «сокола» — ведь дрался он с отчаянной храбростью! Но преследующий его «мессер» уже открыл огонь — пока, правда, короткими очередями, нащупывая противника…

Однако же пример мужества — настоящего, неподдельного мужества — порой вдохновляет людей. Вот и у меня в груди что-то ворохнулось, а по телу словно волна жара пошла… До сего момента все люки в танке были плотно задраены, защищая экипаж от случайных осколков и взрывной волны авиабомб. Но теперь, плюнув на все, я открыл створки люка командирской башни:

— Сейчас братец, сейчас…

Зенитный пулемет был заряжен еще перед боем — и, судя по внешнему виду, никакие осколки его не задели. Развернув ДТ в сторону самолетов, я впечатал приклад в плечо — перехватив его левой рукой у самого упора. Флажок предохранителя над спусковой скобой поддался не сразу — но поддался, а я принялся лихорадочно вспоминать скорость мессершмита…

И тут же плюнул на это неблагодарное дело. Все равно ведь кольца концентрического зенитного прицела рассчитаны на 400 километров в час максимум! А у «мессера» она наверняка побольше будет… Нет, задрав ствол пулемета, я просто дождался, когда «ишачок» на краткое мгновение закрыл собой прицел — и тотчас нажал на спуск, потянувшись очередью навстречу движению немца!

Дегтярев словно ожил в руках, зарычал, выбрасывая навстречу врагу густой пучок трассеров…

Пилот И-16, как кажется, и сам рассчитывал на поддержку с земли — он ведь буквально «привел» Ме-109 на хвосте под наш огонь, пролетев совсем близко к танкам! И ведь действительно, не только я один ударил по «худому». Боковым зрением замечаю, что к немцу также потянулись очереди ДТ с зенитных турелей на «Климах»… Не знаю, удалось ли попасть именно мне или нет. Но я высадил больше половины емкого диска на шестьдесят три патрона в одну длинную очередь, ведя строчку трассеров навстречу немцу. Высадил бы больше — да немец уже пролетел мимо!

Может быть, и попал…

А может, в увлекшегося погоней германца ударили пули танкистов с КВ — но пару огненных всполохов на фюзеляже «мессера» я разглядел отчетливо. И ведь подействовало! Фриц испуганно задрал нос, оставив в покое недобитого «ишачка» — и начал набирать высоту, уходя от тянущихся с земли очередей… А бочкообразный советский истребитель уже мгновением спустя тяжело плюхнулся брюхом о землю, сломав стойки шасси.

Удар был тяжелым — «ишачок» пропахал по снегу глубокую борозду в десяток-другой метров… Почему-то я ожидал мгновенного взрыва после жесткой посадки — но самолет не взорвался, а в открытой кабине «ястребка» мне почудилось какое-то шевеление.

Да нет, не почудилось…

— Аким, давай срочно к упавшему истребителю! Полный газ!

Мехвод послушно повел командирскую тройку к упавшему самолету — а я оглянулся назад, на мощный, гулкий удар взрыва: в стороне от дороги рванула авиабомба. Мгновением спустя взрывная волна догнала танк, здорово тряхнув «тройку» — но я уже успел скрыться в люке. Тугой кулак горячего воздуха лишь толкнул в голову, прикрытую танкошлемом…

Уцелевшие «хейнкели» продолжают бомбардировку — но выстрелы зениток мешают отбомбиться прицельно, а танки уходят в разные стороны от шоссе на максимальной скорости. Конечно, от самолета на танке уехать в принципе невозможно — но маневрирование наших машин также снижает прицельность врага при бомбометании.

И уж точно немцы не добились желанного эффекта от штурмовки! А ведь отважный пилот истребителя лично для меня выиграл десяток другой секунд на принятие верного решения… И еще пару-тройку минут на то, чтобы танки успели отойти от дороги. А то ведь после маневра «хейнкелей», обошедших полосу заградительного огня зениток, я просто растерялся — завис, с ужасом глядя на мощные, здоровые бомбардировщики, не зная, что и делать! Слава Богу, что «ишачок» включился в бой, сбив двух бомберов — и дал время «коробочкам» на маневр, а зенитчикам на выверку прицелов…

Но вот и сбитый самолет; Аким лихо тормознул рядом с разбитым «ишачком» — подъехав к нему практически вплотную. Пилот же успел освободиться от ремней — и с видимым трудом выбрался из кабины.

— Ваня, давай, помогай летуну!

Я хлопнул заряжающего по плечу, вновь выпрямившись в люке командирской башенки; ДТ уже перезарядил, теперь слежу за небом. Семенов же спешно открыл бортовой люк и высунулся наружу; летчик привстал, с трудом протянув руку Ивану — и лицо его искривила гримаса боли… Но на ногах вроде держится — значит, позвоночник все-таки цел.

— Давайте, скорее затаскивайте его внутрь! Неровен час, бомбер прямо на нас пойдет!

Глава 8

Иосиф Виссарионович Сталин застыл у открытого окна своего кабинета; вошедшему могло бы показаться, что вождь смотрит на стоящее напротив здание Арсенала — но на самом деле взгляд «хозяина» блуждал по внутренней территории Кремля, порой замирая на куполах Успенского собора, превращенного в музей.

Впрочем, сейчас мысленный взор Иосифа Виссарионовича обратился вообще за спину «хозяина» — к высящемуся на Красной площади собору Покрова Пресвятой Богородицы, известному также как храм Василия Блаженного… И расположенному неподалеку от него мавзолею.

— Значит, говоришь, памятники?

Последний разговор с Берией разбередил сердце вождя, заставив его обратиться к своей юности — и застарелому, казалось бы, давно уже позабытому спору, что он некогда вел с самим собой.

Спор этот, что иначе можно было бы назвать «бранью», начался в еще юношеские годы будущего революционера — а там и вождя огромного государства. Он начался еще тогда, когда по-своему наивная, но совершенно чистая детская вера в Бога уступила сомнениям, охватившим молодого семинариста. И сомнения эти казались ему вовсе не беспочвенными…

Непросто было в царской России — непросто и несовершенно в империи, в конце девятнадцатого века сохранявшей классовый строй и какие-то совершенно феодальные пережитки. Впрочем, сперва Джугашвили так глубоко и не копал — однако при поступлении в семинарию его крепко задело то, как выделяются из общего потока дети священников… Достаточно будет сказать,