Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Красный Дракон улыбнулся, и пятно на его лице сморщилось – будто по воде прошла рябь.

– Примерно такая же, как между двумя воюющими сторонами. И те и другие участвуют в войне – но различия, как правило, огромны. Тебе кажется, все контрабандисты одинаковы? Если так, то же справедливо и для воинов, и для королей.

– Вы живёте здесь, а не в Рамаше, – значит, выбрали сторону. Трудно жить в стране, где всё время война?

Он помедлил, прежде чем ответить:

– Пока мир таков, каков он есть, все воюют – так или иначе.

Уже на улице Омилия спросила Ульма:

– Ты с ним согласен? Думаешь, вуанфорцы правы, а рамашцы нет?

Он пожал плечами:

– Я немного поболтал с ним, и Лио рассказал, что побывал и в Рамаше тоже. Но я сам… не знаю. Я много читал о войнах за Алую пустыню, но так и не понял, ни кто начал, ни кто сумеет завершить. Может, я читал недостаточно… Но, если честно, пока я пришёл к единственному выводу, Мил. Войну войной не закончить.

– Значит, не согласен. Но он тебе понравился.

– Ага. Хороший парень, и ребята его тоже. А тебе?

Она кивнула.

– Но сейчас о другом.

Рука об руку они дошли до гостиницы над кабаком со змеиной вывеской. На небе разошлись тучи, из-за них выглянула, освещая мир призрачным белым светом, большая круглая луна. Деревья, высаженные вдоль улицы, тянулись к ней ветками, похожими на оленьи рога, круглые на кончиках, покрытые белыми и розовыми цветами, источающими сладкий, дурманящий аромат. Прохожие топтали упавшие лепестки, но Ульм успел подхватить ветку, усеянную прозрачными белыми цветами. С поклоном преподнёс Омилии.

– Всё, что может подарить вам, госпожа, ваш самый преданный слуга, – но это, конечно, только пока, – пошутил он, но Омилии послышалась горечь.

Она воткнула ветку в волосы и взяла Унельма под руку.

На воздухе опьянение почти прошло – или, по крайней мере, ей так казалось. Омилия жадно вдыхала свежий ночной воздух. Голова больше не кружилась, но теперь всю её изнутри переполняло что-то лёгкое, тёплое – будто не она сама стала сегодня ночью частью этого яркого, переполненного жизнью мира, а сам мир слился с ней воедино.

Женщина – та самая, что приготовляла в змеином трактире напитки, – улыбалась, пока Ульм отсчитывал монеты, а потом проводила их наверх – туда, где держала несколько комнат.

Омилия ожидала худшего, но комната оказалась чистой и по-своему уютной. Матрас под тяжёлым бордовым покрывалом лежал прямо на полу – но так, она знала, в Вуан-Фо часто устраивали постель даже в богатых домах. Несколько подушек, расшитых бисером. Круглый коврик, сплетённый из сухой травы. Круглое зеркало на стене в деревянной раме. Лёгкие белые занавеси на окне шевелил ветерок. Умывальник в углу заслоняла ширма, разрисованная птицами и летучими обезьянами. Другой мебели в комнате не было – и им не оставалось ничего, кроме как усесться рядом на матрас. Сумку, в которой больше не было посылки Веррана, Ульм оставил в углу у двери.

– Ты успела проголодаться с тех пор, как мы проделали эти двадцать шагов? – спросил он, извлекая из кармана свёрток с лепёшками.

– Может быть, – пробормотала Омилия. Болезненное возбуждение вдруг схлынуло, и разом ей стало как-то холодно и одиноко, хотя Унельм был совсем рядом.

Как узнать, что правильно, а что нет?

Такие, как Лио или Ульм, легко принимают решения, выбирают, к чему привязаться, оставляют то, что до того было дорого. Жизнь для них – будто огромный дом, в котором открыты все двери… И это притом что им обоим не повезло уже по рождению – в теле каждого жило усвоение.

Ей самой повезло больше, чем многим. Почему же тогда она чувствует, что все двери для неё закрыты? С чего вообще взяла, что всё может перемениться? Что она может стать – или оказаться – другой?

С чего взяла, что жизнь её не кончена с самого начала, не застыла во льдах, как владетель из песни о Снежной деве?

– Мил, – тихо сказал Унельм. – Что с тобой? Тебе грустно? Если так – у меня в запасе с десяток новых фокусов, бутылка вина и жизнелюбие, которое я копил весь вечер. О чём ты хотела поговорить, жёнушка моя?

И это дурацкое словечко вдруг снесло всё – так одна сорвавшаяся льдинка увлекает за собой огромные снежные глыбы.

Она была юна – и влюблена.

Ничего, ничего ещё не кончено.

Омилия повернулась так резко, что с матраса на пол сползло покрывало, – и впилась в губы Ульма жадным, долгим поцелуем. Его руки прижали её к себе.

– Мил…

Она не дала ему продолжить – разомкнула объятия, но только для того, чтобы приникнуть губами к нежному месту между его шеей и плечом; она уже успела усвоить, что именно это прикосновение вызывает лёгкую дрожь, которую она полюбила.

Дрожь, обещавшую нечто большее.

Ей хотелось выяснить что.

Сомнений больше не было – эти движения, поцелуи, взгляд его синих глаз и были ответом на все её вопросы.

Может быть, это и есть способ открыть все двери, освободиться.

Может быть, именно это.

Омилия потянулась к вороту его рубашки под кожаной лётной курткой, коснулась обнажённой кожи – такой тёплой.

– Мил, – прошептал он, отстраняясь от неё через – она чувствовала – немалое внутреннее сопротивление, – ты ведь хотела поговорить со мной, так?

– На самом деле, нет, – шепнула она, вновь сокращая расстояние между ними. – Я обманула тебя, детектив. Возможно, ты не так хорош, как думаешь.

– Возможно, – согласился он, и Омилия ахнула – Унельм рывком посадил её к себе на колени, и их лица оказались друг напротив друга. – Но я рад обманываться. – Теперь уже он приник к её шее, и наступила её очередь часто дышать, и постанывать, и чувствовать, как она, будто вода в парковом фонтане, переливается через край…

– Я люблю тебя, Мил, – шепнул Унельм ей в шею. – Люблю.

– Ты много кому говорил это? – спросила она. Чужая, дешёвая, кокетливая фраза из любовных романов, спрятанных в тайнике за картиной у неё дома, но Омилия вдруг поймала себя на том, что и в самом деле с волнением ждёт ответа.

– Нет, – ответил Ульм, неожиданно серьёзно глядя ей в глаза. – Нет.

Он поцеловал её лоб, щёки, нос – и снова вернулся к губам. Омилия расстегнула его рубашку – одна пуговица отлетела в сторону и долго