Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Ты не боишься? – спросил он, и Омилия почувствовала, как его пальцы легко бегут вдоль её позвоночника, обжигая кожу даже сквозь плотную ткань накидки.

– Сними с меня это, – предложила она вместо ответа, и он послушался.

– Кроме того, – добавила она через время, наполненное горячим дыханием и шорохом одежды, падающей в беспорядке на пол и матрас, – это тебе следовало бы бояться, Фокусник. И ты бы боялся, будь ты…

– Осторожнее? Мудрее? Счастье для нас обоих, что это не про меня.

Самой Омилии хотелось казаться такой же смелой, но она рефлекторно отпрянула, когда Унельм, освободив её от рубашки, коснулся белья. В фантазиях, посещавших её уже долго почти каждую ночь, Омилия не раз трепетала вот так – в объятиях человека, имевшего то смутные, неразличимые в полумраке ночных покоев черты, то страшные, но притягательные глаза Эрика Строма, то – с тех самых пор, как она встретила его на балу впервые, – смелый, живой взгляд Ульма.

Но ни один мужчина – потому что все слуги и врачи, допущенные к ней, были, разумеется, женщинами – не касался её вот так; не был настолько близко. И первым, кто коснётся, должен был стать её муж – а значит, чужой, незнакомый.

– Прости, – пробормотал Унельм, отстраняясь. Она увидела крошечные капельки пота, проступившие у него на лбу. – Я… не должен был.

– Нет, нет. – Омилия прильнула к нему, и её затрясло, как от холода. – Я хочу этого. Только… я не знаю, что делать.

Ему одному она могла признаться в этом – и почувствовать, что всё делает верно.

– Ничего из того, чего тебе делать не захочется, – это уж точно. Пожалуйста, не забудь отметить это в суде, когда меня будут судить за оскорбление Кьертании.

Это было вовсе не смешно – но она засмеялась и шлёпнула его по руке.

– Дурак.

– Всегда к твоим услугам.

Они снова сплелись в объятии, но Ульм больше не спешил – некоторое время целовал её шею и плечи, прижимался к ней, грудью к груди, животом к животу, давая привыкнуть к ощущению чужой кожи на собственной.

Омилия поёрзала на его коленях, устраиваясь удобнее, и вдруг он тихо охнул, притянул её ближе, и она почувствовала его возбуждение – как тогда, в лабиринте… и снова это и испугало, и взволновало её.

Мужество едва не изменило ей – но Омилия снова подумала о незнакомце в своей постели. Быть может, говорящем на вуан-форе. Быть может, безукоризненно вежливом – безукоризненно чужом… Это придало ей решимости.

Отклонившись, она распустила завязки и обнажила грудь – и вновь торопливо прильнула к Унельму, покрываясь мурашками под его взглядом.

Жадным, непривычным, немного пугающим – но ещё и восторженным взглядом. Так смотрят на главные городские гонги верующие, заходящие под своды храмов Мира и Души. Так смотрят дети на салют или закат.

Никогда прежде никто не смотрел так на Омилию.

– Ты красивая, – шептал он. – Красивая, красивая, какая же ты красивая…

Он снова и снова называл её красивой, а ещё желанной и любимой – повторял это на все лады, пока Омилия и в самом деле не почувствовала себя такой.

Её тело – где-то слишком тощее, где-то слишком выпуклое – всегда слишком, слишком, так что приходилось подшивать подкладки или менять фасон, – вдруг стало ровно таким, как надо, будто вошло в давно предназначенный для него паз.

Белые занавеси на окне взметнулись под резким ударом ветра, когда Ульм наконец коснулся её груди – момент, которого она и ждала, и боялась, – и Омилия ахнула, изогнулась в его руках, сама не понимая, чего хочет больше – оттолкнуть его или сильнее прижать к себе.

Луна за окном поднялась выше, и теперь комнату заливало серебристое сияние, в котором всё – и скудная обстановка, и их вещи, лежавшие комом на полу, – приобрело особое, таинственное значение. Пахло цветами, выпавшими на постель из её причёски, и жареным хлебом из свёртка, и слабо – чем-то едким; видимо, не так давно тут мыли пол…

Почему-то избавиться от оставшейся одежды было уже не страшно, будто, обнажившись по пояс, Омилия зашла так далеко, что переживать о дальнейшем уже не имело смысла.

Первые несколько мгновений абсолютной наготы были пугающими – даже немного отрезвляющими: «Что я делаю?» Но почти сразу она почувствовала лёгкость, неожиданную, непривычную лёгкость, будто, обнажив перед Ульмом тело, наконец пересекла границы, что разделяли их.

Нет, больше никому не украсть, не забрать у неё это мгновение, эти поцелуи и дрожь, эту наготу.

Всё это принадлежало только ей и ему.

– Веришь, что это на самом деле? – шепнула она.

Унельм улыбнулся:

– Определённо нет. Подозреваю, что это очередной сон. Но скоро выясним. Обычно я всегда просыпаюсь на самом интересном месте.

Омилия нервно рассмеялась и хотела ответить, но Унельм скользнул губами по её животу вниз, и им стало не до разговоров.

– Точно хочешь этого? – спросил Унельм спустя какое-то время – Омилия затерялась в новых ощущениях и не могла понять, прошло несколько минут или часов.

– А ты сомневаешься? – отозвалась она, хотя дрожала от волнения.

Чего именно она боялась? В тот самый миг – не гнева матери, не возможных последствий, не того, что кто-то узнает…

Только – как любая на её месте – боли.

– Я буду очень, очень осторожен, – прошептал Унельм.

Жизнь во дворце приучила её не доверять никому – но в этот раз Омилия решила поверить.

Белые занавески крутил и подбрасывал ветер. Где-то за окном негромко играла музыка, кто-то пел счастливо и нестройно.

Омилия тихо вскрикнула, и этот звук полетел прочь, как птица, соединяясь с десятками тайных шорохов и вздохов ночи.

После они лежали, сплетясь руками и ногами, чувствуя, как успокаивается сердцебиение, как прерывистое дыхание становится тише. Омилия впервые разглядела неровность в линии роста волос Ульма – над самым шрамом – и коснулась её губами.

Унельм обнял её, притянул к себе, прижался лбом ко лбу.

– Не сон, – выдохнул он изумлённо, счастливо, и она ощутила в его дыхании собственный запах и аромат цветов, розовых и белых.

– Не сон, – повторила она и вдруг приняла решение – или это оно само приняло её наконец, именно такой, тёплой, живой, сбросившей любую броню? – Давай останемся здесь, – шепнула она Ульму. – В Вуан-Фо. Не хочу возвращаться. Твоё предложение… ещё в силе?

Его глаза сверкнули радостью, но Унельм отвёл взгляд:

– То, что у меня к тебе, навсегда в силе, Мил. Ты ведь знаешь?

Она кивнула.

– И всё-таки… не