Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Дольше живёшь, — Феликс повторил почти автоматически, голос тонкий, чуть дрожащий.

— Ага. Видишь — уже учишься.

Борис закурил новую папиросу, щёлкнул спичкой — звук короткий, как выстрел. Дым завился по ветру, смешался с тяжёлым, сытным запахом рынка.

— Пошли, — бросил он через плечо. — Пока не поздно. Хватит загадок.

Они шагнули в сторону узкой тропки между сугробами. Ветер шуршал в перекрытых киосках, рынок гудел уже в полголоса, будто сонный. Капустой тянуло от дальних рядов, где-то в глубине стояла устойчивая, чуть кислая тень ржавчины.

Феликс шёл медленно, будто каждый шаг проверял, не провалится ли снег. Бумажка жгла карман, как уголь. Мысли путались.

«Значит, я оставил себе сообщение. Значит, я это знал. Или кто-то знал».

Он бы не поверил ни во что из этого, если бы не почерк. Если бы не эта строчка, выведенная неровно:

«Не доверяй зеркалам».

Он сам ещё не знал, что это значит. Но уже чувствовал кожей: это не пустая метафора. Это — предупреждение. Настоящее

Глава 7

Коридор вытягивался перед ними липкой кишкой, словно дом сам хотел их проглотить. Стены, облезлые, в разводах, были насквозь пропитаны запахом керосина, сырости, каких-то старых тряпок, что будто давно срослись с полом. Половицы стонали под каждым шагом, жалобно и упрямо, каждую секунду напоминая: здесь всё давно держится на честном слове. Свет под потолком был жалким — лампочка трепетала, как уставший мотылёк, раз за разом выстреливая по стенам длинные полосы, от которых лица, выглядывающие из дверных щелей, казались перекошенными, то вытянутыми, то плоскими, будто глиняные.

Феликс шёл за Борисом, старался наступать почти вплотную, пряча собственные шаги в его тяжёлой поступи. Куртка — слишком яркая, дерзкая, будто из другого времени — отливала синтетическим блеском, и даже мутное стекло облупленного окна не смогло приглушить этот холодный, чужой отблеск. В нём всё было лишним, выбивающимся из грязного, закопчённого коридора, из тяжёлого воздуха, насыщенного старостью.

— Не смотри по сторонам, — бросил Борис, не поворачиваясь, голос глухой, внятный только здесь, между стен. — А то решат, что ты счётчик пришёл проверять, или ещё кто похуже.

— Я… не смотрю, — тихо, неуверенно сказал Феликс, но взгляд всё равно ускользнул — на женщину в халате, застывшую у раковины с ржавым ведром. Она медленно выжимала тряпку, вода стекала по её рукам, но глаза не отрывались от Феликса, изучали, как рентген.

«Они чувствуют чужака, — подумал он. — Даже запах другой».

— Тут, — сказал Борис, останавливаясь и резко толкая плечом облупленную дверь. Петли взвыли, будто проснулись после долгой зимней спячки, и дверь нехотя отступила в сторону. За ней пахло холодом, керосином и чем-то ещё — заплесневелой пылью, чужими снами. — Комнатка маленькая, но с окном. Прежний жилец… ну, сам понимаешь.

— Арестовали? — спросил Феликс, слишком быстро, даже не подумав, как это прозвучит. Слово сорвалось само.

Борис посмотрел на него с прищуром, в глазах мелькнула тень — настороженная, короткая.

— Не спрашивай так, — глухо произнёс он. — Тут не спрашивают. Просто «нет его». Вот и всё.

Он шагнул первым в темноту, чиркнул спичкой. Короткая вспышка осветила ладонь, подоконник, и тут же затухла, уступая место дрожащему, жёлтому свету керосиновой лампы. Лампа осветила пространство: узкая кровать с провисшей железной сеткой, тень скользнула по покрывалу, стол у стены, накренённый, словно неуверенный в себе. На табуретке — стопка смятых, потемневших газет, буквы на них смешались с пятнами времени.

— Вот и вся обстановка, — сказал Борис, поставив лампу на подоконник. — Матрас чистый… ну, относительно. Стол держится, хоть и шатается. Печка общая — в коридоре, если захочешь погреться.

Феликс только кивнул, шагнул к окну, где ледяная корка вырастила на стекле целую карту замысловатых дорог и рек. За стеклом лежал двор, заваленный серым, тяжелым снегом, от которого пахло ржавчиной, тишиной и забытыми криками. Под стеной валялись ржавые санки, за забором торчали огрызки досок — всё казалось вымершим, как после долгой бури.

Феликс скользнул ладонью по стеклу, поймал себя на мысли: если бы не это всё, он бы сейчас сидел где-нибудь в теплом кабинете. Голограмма, схема импланта, ровный свет, тихий гул фильтров, кофе из автоматов — всё исчезло, будто никогда и не было.

«А теперь — тут. Ленинград. Тридцать восьмой год. Коммуналка и керосин».

— Ты чего, замер? — спросил Борис, ставя лампу на стол. Пламя дрогнуло, осветило его лицо снизу, выделив складки у губ и усталый блеск в глазах. — Устал, понятно. День у тебя, похоже, не из лёгких. Для врача, наверное, и вовсе суматошный.

— Немного... да, — тихо ответил Феликс. — Просто всё… непривычно. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась слабо. — И запах этот…

— Керосин? Привыкнешь, — махнул рукой Борис. — Через пару дней и не заметишь. Тут все так живут. — Он достал из кармана помятую пачку махорки. — Куришь?

— Нет. — Феликс покачал головой. — Спасибо.

— Ну и правильно. Деньги сбережёшь. Махорка нынче дороже хлеба, — сказал Борис, закуривая. Сизый дым лениво пополз под потолок, расплываясь под светом лампы. Потом он сел на табурет, откинулся и кивнул на окно. — Смотри, не высовывайся. Соседи тут… разные. Есть молчуны, а есть такие, что слухом живут. Вон, тётка через стенку — всё про всех знает. Кто пришёл, кто ушёл, кто кашлянул ночью. Если ей покажешься странным, через день в управе будут спрашивать, кто ты такой.

— Ясно, — ответил Феликс, стараясь держать голос ровным. — Я ведь не из тех, кто шумит. Я просто... врач. По зубам.

— Ага, помню, — кивнул Борис, прищурившись. — Стоматолог, значит. Это, брат, нужное дело. У нас тут без зуба полдома ходит. Только вот не болтай об этом кому попало. А то станут к тебе ночью ломиться — каждый со своей челюстью.

Феликс чуть улыбнулся.

— Я понял. Спасибо… за всё. И за жильё тоже.

— Помог, ага, — хмыкнул Борис. — Только не думай, что просто так. Тут всё на доверии держится. Я за тебя поручился, понял? Так что если что — и мне влетит.

— Я не подведу, — сказал Феликс тихо, глядя