МУР 1951 - Сим Симович

в сторону, пуля вспахала штукатурку под потолком, а в следующее мгновение Алексей припечатал майора локтем под дых. Тот захлебнулся собственным вздохом, согнулся пополам, и сыщик отработанным броском через бедро приложил штабиста лопатками о половицы:

— Лежать, товарищ майор! Откомандовался.

Дверь в глубине коридора распахнулась настежь.

На пороге просторного кабинета, где в воздухе висел едкий сизый чад паленой бумаги, стоял сам генерал-лейтенант Шахов.

Форменный китель комкора с тремя рядами орденских планок и золотой звездой Героя был расстегнут. Левой рукой военачальник торопливо заталкивал в раскаленное нутро чугунной буржуйки пачки исписанных листов, а в правой сжимал взведенный трофейный «Вальтер», нацеленный Платонову прямо в переносицу. В углу комнаты испуганный молоденький сержант в наушниках отчаянно крутил верньеры радиостанции, но из динамика доносился лишь пустой шорох оборванного провода.

— Стоять, тыловые крысы! — хрипло, со срывом в голосе выкрикнул Шахов. Желваки на скулах генерала ходили ходуном, рука со стволом была твердой, привычной к фронтовой пальбе. — Я танковые корпуса через Вислу водил! Я под огнем самоходок не пятился! Не вам, петровским держимордам, меня на поводке таскать! Всех положу!

Сзади тяжело, с глухим скрипом ступеней подошел Крид.

Вид начальника убойного отдела мог свести с ума любого бывалого фронтовика. Изрешеченная пулями куртка свисала клочьями, обнажая могучую грудь, на которой прямо на глазах онемевшего генерала затягивались кровавые пробоины, а вытолкнутый из плоти свинец со звоном падал на пол. Светлые глаза великана смотрели на мятежника без злобы — с той бесконечной, безжалостной тяжестью, перед которой любая генеральская спесь превращается в пыль.

Шахов отшатнулся к столу, сбив настольную лампу. Дуло «Вальтера» мелко задрожало, а с лица командующего моментально сошла вся краска, оставив смертную, землистую бледность:

— Господи помилуй… Ты… ты кто такой будешь?.. Из каких штрафбатов тебя вырыли?..

— Я тот, кто хоронил твоих предков, генерал, — медленно, раскатистым басом произнес Крид, надвигаясь на заговорщика. — И тот, кто не даст тебе положить под гусеницы мальчишек ради генеральской обиды. Брось железо, Шахов. Никакой «Бури над Волгой» не будет. Заглохла твоя буря.

Генерал судорожно сглотнул, перевел ошалелый взгляд с чистой груди Крида на неподвижный ствол Платонова, и пальцы его сами собой разжались.

Пистолет со стуком брякнулся на паркет.

В ту же секунду в кабинет протиснулся Громов. Не теряя времени на разговоры, разведчик подскочил к буржуйке, поддел ногой ведро с пожарным песком и вывернул его прямо в раскаленное жерло печи. Пламя зашипело, подавилось гарью, выпустив облако черного дыма, но большая часть оперативных документов осталась цела.

— Вот и ладушки, вот и погрелись, — осклабился Грач, вытаскивая обугленные папки за краешки. — Нечего казенные дрова переводить, товарищ генерал. Бумажки эти нашему прокурору ох как пригодятся.

Платонов подошел к железному сейфу в углу комнаты. Внутри лежали ровные стопки документов с грифами особой важности: схемы развертывания танковых полков вокруг столицы, таблицы позывных правительственной связи и тот самый расстрельный список на три сотни фамилий, скрепленный подписью генерала Воропаева.

Алексей аккуратно сгреб бумаги в полевую офицерскую сумку, защелкнул замок и шагнул к распахнутой форточке, выходившей на лесную просеку. Достав из кармана тяжелую сигнальную ракетницу, опер загнал в ствол зеленый патрон с толстым медным донцем и вскинул руку вверх.

Сухой щелчок бойка — и шипящая изумрудная комета с визгом взмыла в серое весеннее небо, рассыпаясь яркими искрами над кронами кунцевских сосен.

Сигнал пошел. Там, на шоссе у райотдела, Вера уже снимала трубку правительственного коммутатора, чтобы доложить в комендатуру Кремля о ликвидации теневого штаба.

Крид тяжело оперся ладонями о подоконник, вдыхая свежий лесной воздух, выдувавший из кабинета пороховую вонь. Майор посмотрел на край поднимающегося над лесом бледного солнца и негромко, устало усмехнулся:

— Ну вот и отстрелялись, орлы. Чисто сработали, без лишней крови. Москва может спать спокойно.

Громов уже вязал генералу руки за спиной телефонным проводом, приговаривая с озорным фронтовым прищуром:

— Ты не дергайся, ваше превосходительство, узелок морской, надежный. На Лубянке развяжут, там умельцы сидят вежливые, чайку нальют, обо всем расспросят.

А Платонов стоял у окна, слушая, как далеко на шоссе уже завывают сирены приближающихся оперативных машин главка. Весеннее утро пятьдесят второго года вступало в свои права — холодное, ясное и мирное. Город был спасен, а впереди их ждала обычная, нескончаемая милицейская служба.

Глава 39

Майское воскресенье ворвалось в Малый Казенный переулок не по-казенному щедро, выплеснув во двор охапки теплого, напоенного молодой зеленью света. За распахнутыми настежь двойными рамами вовсю звенели неугомонные воробьи, делившие место в густых зарослях зацветающей сирени, а из открытого окна на первом этаже доносился глуховатый, скрипучий голос патефона: Утесов с хрипотцой пел про одесский лиман и темную ночь.

Впервые за долгие месяцы на Платонова не давила железная необходимость вскакивать по тревоге, застегивать кобуру и нестись сломя голову на Петровку.

После кунцевской операции заговорщиков раскатали в лепешку тихо и беспощадно: Шахова со всем его штабом увели по линии военной контрразведки без лишней газетной шумихи, дивизии вернулись в казармы, а опергруппа убойного отдела получила неслыханную по тем временам награду — трое суток законного отгула.

В каморке стоял густой, терпкий дух льняного масла, пинена и сосновой смолы. На широком подоконнике грелся старый трехцветный кот тети Паши, лениво жмурясь на пылинки, кружившие в косых солнечных лучах. Сама хозяйка еще утром, гремя ухватами на кухне, сунула Алексею миску горячих ноздреватых оладий с земляничным вареньем и строго-настрого наказала: «Отоспись хоть раз по-человечески, соколик, на тебе ж лица нет от этих твоих бандитских облав».

Но спать не хотелось. Душа требовала другого покоя — того редкого, целительного забвения, которое умели дарить только упругий холст на подрамнике и послушный ворс колонковой кисти.

Платонов стоял посреди комнаты в расстегнутой на две пуговицы полотняной сорочке и старых полосатых брюках.

Перед ним на деревянном мольберте высилась та самая картина, начатая еще в прошлом году и заброшенная в темный угол в пору осенней слякоти. На полотне застыл кремлевский закат над Москвой-рекой. Багряные зубчатые стены, тяжелая гладь воды, золотящаяся чешуя куполов Ивана Великого и темная арка Большого Москворецкого моста.

С точки зрения ремесла работа выходила крепкой, выверенной до последнего штриха — сказались долгие годы художественной школы в той, прошлой жизни. И все-таки полотно оставалось мертвым.

Оно походило на красивую цветную открытку, на снимок туриста, запечатлевшего чужой, пустой город, куда он заглянул на полчаса между пересадками. В картине не чувствовалось биения живого пульса. Москва