Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Алиса повернулась ко мне. Глаза сухие, жёсткие. Ни следа той перепуганной женщины, что минуту назад вжималась в раковину.

— Я сделаю это. Прямо сейчас. Но при одном условии, Корсак, — заявила она.

Потом сделала паузу. Облизнула пересохшие губы.

— Я еду с вами на «Восток-5», — закончила она.

Тишина.

Гудение лампы. Капанье воды из крана.

Сапёрский мозг запустил калькуляцию. Времени торговаться нет. Ева тикала где-то на периферии сознания таймером обратного отсчёта, и каждая секунда промедления приближала момент, когда СБ наткнётся на шесть трупов в холле гауптвахты и начнёт задавать вопросы, на которые у Гриши не хватит фантазии отвечать.

С другой стороны: боевой медик в самоубийственном рейде через красную зону к заблокированной базе, кишащей мутантами. Человек, который умеет резать, шить и держать людей живыми в условиях, где смерть считалась дефолтным вариантом. Док хорош, но Док один, а два медика лучше, чем один, по той же причине, по которой два парашюта лучше одного.

И она знает что-то про «Восток-5». Что-то личное. Что-то, что заставило её лицо измениться так, как меняется лицо человека, которому наступили на осколок в ране.

Это была не просьба. Это был ультиматум. А с ультиматумами я привык обращаться просто: принять или уничтожить. Третьего не дано.

Я кивнул:

— По рукам. Работай, доктор.

Хирургический стол был холодным. Даже сквозь тело «Трактора» я чувствовал, как сталь тянет тепло из синтетических мышц, жадно, ненасытно, будто стол за свою карьеру привык забирать у лежащих на нём людей всё, включая температуру тела.

Я забрался на него тяжело, неуклюже, как забирается медведь на ветеринарный стол, и металл прогнулся, скрипнув подо мной.

Лёг на живот. Опустил лицо в анатомическую выемку, и в ноздри ударил спирт, смешанный с чужим потом.

Алиса работала молча. Руки двигались быстро, уверенно, и я слышал, как щёлкают пряжки фиксаторов. Широкий кожаный ремень лёг поперёк шеи, прижав затылок к столу. Второй обхватил плечи, стянув лопатки так, что бронепластины «Трактора» впились в спину. Третий пережал поясницу, и при каждом затягивании Алиса вгоняла металлическую скобу в паз с тем сухим щелчком, который ассоциировался у меня с наручниками, а у неё, видимо, с медицинской нормой.

— Если дёрнешься, игла уйдёт на миллиметр в сторону, и ты навсегда останешься куском парализованного мяса, — она говорила так, как хирурги говорят вещи, от которых у нормальных людей подкашиваются ноги: спокойно, по-деловому, как будто речь шла о погоде. — Понял?

Я глухо промычал в выемку. Понял. Лежать смирно, не дёргаться, не дышать слишком глубоко, и вообще по возможности не существовать слишком активно.

— Ева, — мысленно позвал я.

— Слушаю, шеф, — отозвалась она в голове. Голос старый, казённый, с интонацией корпоративного робота, который зачитывает должностную инструкцию. Скоро, если всё пройдёт как надо, этот голос изменится. Если не пройдёт, он станет последним, что я услышу.

— Отключить ингибиторы боли. Полностью.

Пауза. Секунда. Две.

— Шеф, при полном снятии болевых ингибиторов существует тридцативосьмипроцентная вероятность болевого шока, который приведёт к аварийному разрыву синхронизации с…

— Ева. Отключай.

Щелчок. И мир стал ярче. Резче. Холод стола впился в грудь раскалёнными иглами. Ремни на шее, плечах и пояснице обернулись стальными тисками. Каждый стык бронепластин давил на мышцы с такой отчётливостью, будто раньше я ощущал себя через толстое одеяло, а теперь одеяло сдёрнули.

— Ингибиторы сняты, — сообщила Ева голосом, в котором впервые за наше знакомство послышалось что-то похожее на тревогу. — Удачи, шеф. Она вам понадобится.

— Спасибо, утешила.

Скальпель коснулся кожи на затылке.

Холодное лезвие прочертило линию по синтетической коже аватара, и звук, который при этом получился, был тихим, влажным.

Жидкость, заменявшая «Трактору» кровь, потекла по шее за воротник брони. Тёплая, густая, с лёгким химическим запахом, похожим на антифриз. Она стекала по позвоночнику тонкой струйкой, и я чувствовал каждый миллиметр её пути с той болезненной отчётливостью, которую давали отключённые ингибиторы.

— Вижу порт, — сказала Алиса где-то над моим затылком. — Коннектор порта чистый, коррозии нет. Ввожу иглу. Не двигайся. Не дыши.

Я замер. Лёгкие «Трактора» остановились, и тишина стала тяжелой. Я слышал гудение лампы. Шорох перчаток Алисы по металлическому корпусу флешера. Своё собственное сердцебиение, которое стучало в ушах глухим метрономом.

Игла вошла в порт.

Первую четверть секунды я подумал: ничего страшного. Почти не больно. Давление, лёгкий дискомфорт, ощущение чужеродного предмета в основании черепа, не более того. И успел порадоваться, что все эти разговоры про адскую боль были преувеличе…

Потом игла прошла барьер и коснулась спинного мозга.

Мир взорвался. Как будто мне вбили раскалённый железнодорожный костыль в затылок и провернули.

Потом последовал взрыв белых пятен перед глазами, как фотовспышки, бьющие в упор, одна за другой, и за каждой приходила секунда черноты, а потом новая вспышка, ещё ярче, ещё злее.

Челюсти сжались. Я не давал им команды, они сжались сами, рефлекторно, с такой силой, что синтетическая эмаль зубов «Трактора» хрустнула, и мелкая крошка посыпалась на язык, горькая, минеральная, как песок.

Звука не было. То есть звук был, наверное, гудение ламп и голос Алисы, и может быть, скрежет металла, но мозг отказался его обрабатывать, потому что весь вычислительный ресурс ушёл на одну задачу: не двигаться. Не дёрнуть шеей. Не шевельнуться ни на миллиметр, потому что один миллиметр сейчас равнялся вечности в парализованном теле.

Гидравлика «Трактора» взвыла на высокой ноте. Сервоприводы в руках получили панический сигнал от мышечных контроллеров и врубились на полную мощность, и мои пальцы впились в края хирургического стола с усилием, на которое был способен тяжёлый инженерный аватар.

Металл стола прогнулся. Края загнулись внутрь, и на гладкой стальной поверхности остались десять глубоких вмятин от десяти пальцев «Трактора», каждая глубиной в сантиметр.

Но шея не дрогнула. Ни на миллиметр.

Тридцать лет минных полей. Тридцать лет работы, где рука не имеет права дрожать, где дыхание не имеет права сбиться, где тело не имеет права предать, потому что предательство тела на минном поле означает закрытый гроб и флаг сверху.

Перед глазами, поверх белых вспышек, начал мигать интерфейс.

Красные окна выскакивали одно за другим, наползая друг на друга, как черепица на крыше, которую сносит ураганом.

[ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ ВЗЛОМ ЯДРА СИСТЕМЫ!]

[НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ ПРОТОКОЛОВ ЛОЯЛЬНОСТИ!]

[НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К НЕЙРОКАНАЛУ!]

[СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ! СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ! СБОЙ…]

Бегущие строки кода