Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

мучительного возвращения к жизни. В цеху протезирования, среди станков и верстаков, стоял молодой лейтенант, лет двадцати пяти, с аккуратно зашитой культёй левого предплечья. Перед ним на столе лежала тёмная, блестящая конструкция из дюраля, кожи и тонких тросиков — рабочий прототип биоуправляемой кисти.

Инженер Ефремов, сам передвигавшийся на костылях, с сосредоточенным видом возился с культёй, прикрепляя датчики, считывающие электрические потенциалы мышц.

— Не получается, Борис Фёдорович, — с отчаянием в голосе сказал лейтенант. — Я напрягаю, а она… дёргается как попало.

— Потому что ты не «напрягаешь», а пытаешься рукой, которой нет, — спокойно ответил Ефремов. — Забудь про руку. Думай про действие. Хочешь взять стакан — представь, как берёшь. Мозг сам подаст нужный сигнал.

Лев наблюдал, прислонившись к косяку. Он видел, как по лицу лейтенанта проступает гримаса усилия, как дрожит культя. Протез лежал неподвижно.

— Давайте иначе, — тихо сказал Лев, подходя. — Лейтенант, как вас?

— Васильев.

— Васильев. Вы играли до войны во что-нибудь? На гитаре? На баяне?

— На… на балалайке немного, — удивлённо ответил тот.

— Вот и думайте не о стакане. Думайте о том, чтобы зажать струну. Тонкое, точное движение. Попробуйте.

Васильев закрыл глаза. Его лицо расслабилось. Культя дрогнула едва заметно. И три пальца на протезной кисти плавно, почти беззвучно сошлись, имитируя щипок.

Тишина в цеху стала звенящей. Потом Ефремов хлопнул себя по лбу.

— Гениально! Не действие, а образ действия! Лев Борисович, да вы…

Но он не договорил. Васильев открыл глаза, увидел сомкнутые пальцы протеза, и по его лицу, суровому, обветренному, потекла единственная, тяжёлая, мужская слеза.

— Получилось… — прошептал он.

Лев отошёл, дав ему время наедине с этой маленькой, огромной победой. Он смотрел на свои собственные, целые, сильные руки. Инструменты, которые могли провести сложнейшую операцию. Но создать механизм, который вернёт человеку чувство себя целым — это было искусство другого порядка. И они уже делали это здесь и сейчас.

Возвращаясь в свой кабинет, он чувствовал редкое, почти забытое чувство — удовлетворение. Система работала, знания воплощались. Люди спасались. Это был тот самый «шедевр рутины», ради которого всё затевалось. Он вошёл в кабинет, на ходу снимая халат, и собирался было продиктовать Марии Семёновне мысли по поводу ускорения работ по гормонам, как дверь распахнулась.

Ворвался Иван Семёнович Потапов, завхоз, заместитель Сашки по АХЧ. Его лицо, обычно красное и деловитое, было пепельно-серым. На лбу сияли капли пота. Дышать он не мог, словно пробежал все шестнадцать этажей.

— Лев Борисович… — он охнул, схватившись за косяк. — Беда. Только что… с городского продовольственного комбината… телефонограмма…

— Иван Семёнович, успокойтесь. Сядьте. Воды, — распорядился Лев, указывая на стул. Но Потапов не садился.

— Не могу! — выдохнул он. — С первого июня… Они сворачивают поставки. На семьдесят процентов! Мука, крупа, овощи, мясо, масло… всё! Всё, что идёт нам по тыловому пайку!

Холодная тяжесть опустилась в живот Льва. Он медленно обошёл стол, сел в своё кресло. Руки сами легли на полированную столешницу, пальцы растопырились, впиваясь в дерево.

— Причина? — его собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

— Разруха! — почти закричал Потапов. — Говорят, эшелоны с зерном из Украины, с Кубани не доходят — пути разбиты, вагонов нет. Свои элеваторы на ремонте. Рабочие с комбината разбежались — кто в деревню, кто на восстановление заводов. Город, говорят, на грани! Нам оставляют только… только паёк для стационарных больных. По минимальной госпитальной норме! А всех остальных… — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись корпуса, дома, детсад, — сотрудников, их семьи, детей, студентов… студентов-то пятьсот человек! На десять с лишним тысяч ртов — крохи!

Цифры мгновенно выстроились в голове Льва. 2100 штатных сотрудников. Плюс в среднем по два члена семьи — ещё четыре тысячи. Пятьсот студентов. Прикреплённое население городка — ещё несколько тысяч. Более десяти тысяч человек. Хлебная норма для иждивенца — 400 грамм. Даже если урезать до 300… Тысяча двести килограмм хлеба в день. Только хлеба. А ещё крупа, овощи, хоть какая-то белковая составляющая… Запасов, которые были, хватит на неделю, от силы на две, при жёсткой экономии. А потом — голод. Не абстрактный, а здесь, в стенах его «Ковчега». Слабость, апатия, падение дисциплины, рост заболеваемости, вспышки инфекций на фоне снижения иммунитета. Коллапс системы, которую он строил двенадцать лет, не из-за бомбёжки или диверсии, а из-за пустых желудков.

Лицо его стало каменным. Глаза, секунду назад жившие удовлетворением от удачных операций, остыли, сузились. В них вспыхнул тот самый холодный, стратегический расчёт, с которого когда-то начинался весь этот путь. Праздник, триумф, звёзды Героя — всё это отодвинулось, как декорация. Реальность ударила ниже пояса. И война, оказывается, не кончилась. Она просто сменила фронт.

— Мария Семёновна, — сказал Лев, не повышая голоса. — Немедленно собрать в штабе: Катю, Сашку, Жданова, Крутова, Потапова, заведующего подсобным хозяйством, секретаря парткома. Через пятнадцать минут. Всем остальным отменить все плановые совещания.

Он поднял глаза на Потапова.

— Иван Семёнович, принесите всё, что есть: остатки по складам, точные цифры от комбината, нормы. И садитесь. Вам отсюда не уходить.

Завхоз, увидев это выражение на лице директора, почему-то успокоился. Кивнул и выбежал.

Лев повернулся к окну. Его «Ковчег» цвёл в майском солнце. Цвёл иллюзией неуязвимости. А в основании этой иллюзии уже треснул фундамент. И теперь предстояло не оперировать, не изобретать, а заниматься самой древней, самой примитивной борьбой — за хлеб насущный. Он взял со стола красный карандаш, которым обычно отмечал на картах эпидемиологические очаги. Подошёл к большой карте институтских земель, висевшей на стене. Обвёл карандашом периметр городка, подсобные поля, берег Волги. Получился красный круг. Новый фронт. Самый беспощадный.

Кабинет на шестнадцатом этаже, который обычно казался просторным и светлым, теперь был заполнен до отказа напряжённой, почти осязаемой тишиной. Воздух стоял тяжёлый, с примесью запаха махорки от Сашки и резкого одеколона Крутова. Лев сидел во главе стола, не в генеральском кителе, а в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним лежали сводки Потапова, испещрённые колонками цифр, которые кричали об одном: катастрофа.

Собралось ядро: Катя с её неизменным блокнотом, Сашка, ссутулившийся и постаревший за последний час, Жданов, нервно постукивающий карандашом по стеклу стола, главный инженер Николай Андреевич Крутов, чьё лицо выражало готовность к любым техническим подвигам, но не к этому, Иван Семёнович Потапов, по-прежнему бледный, и два новых лица — заведующий подсобным хозяйством Пётр Игнатьевич, бывший