Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

Он поставил стакан в раковину, хлопнул сына по плечу — жест неожиданно тёплый, почти неловкий — и вышел в комнату, к жене и внуку.

Лев остался у окна. Он взял со стола отцовскую папиросу «Беломор», прикурил, затянулся. Горечь махорки перебила сладкий привкус сегодняшнего торжества. Отец был прав. Сегодняшний триумф был лишь повышением ставок в большой игре. Игроком стал он, Лев Борисов. А фишками — жизни всех, кто сегодня ликовал на площади и в столовой.

Утро следующего дня в «Ковчеге» наступало не с гудком или звонком, а с тихим, отлаженным гулом. Шуршание колёс каталок по полу, приглушённые голоса в переговорных аппаратах, лязг посуды в раздаточных, мерный гул вентиляции. Институт, как огромный, сложный организм, просыпался и начинал свой рабочий день. И Лев, совершая свой обычный утренний обход, чувствовал себя не генералом, инспектирующим войска, а скорее дирижёром, который слышит каждый инструмент в оркестре и знает, где может сорваться нота.

Первым пунктом был терапевтический корпус, седьмой этаж. Воздух здесь пах иначе — не антисептиком и кровью, а лекарствами, мокрыми бинтами и слабым запахом человеческого пота. В отделении Владимира Никитича Виноградова царила тихая, сосредоточенная суета.

— А, Лев Борисович, вовремя, — встретил его Виноградов, не отрываясь от истории болезни, которую изучал в ординаторской. На нём был безукоризненно чистый, отглаженный халат, и лицо выражало профессиональное беспокойство. — Интересный случай. Мужчина, тридцать два года, слесарь с авиационного завода. Поступает с жалобами на нарастающую слабость, головокружение, тошноту. Месяц лечился амбулаторно — витамины, железо, диета. Без динамики. Посмотрите.

Лев взял историю. Данные были скудны: бледность, АД 90/60, пульс слабый, частый. Но Виноградов подчеркнул карандашом странную фразу в описании фельдшера: «кожные покровы с своеобразным буроватым оттенком».

— Он сейчас в палате? — спросил Лев.

— В третьей.

Они вошли. Пациент, худой, с впалыми щеками, лежал, уставившись в потолок. И действительно — его кожа, особенно на открытых участках рук и лица, имела странный, не желтушный, а именно буроватый, «грязный» оттенок, как у старинной бронзовой статуэтки. Лев подошёл, поздоровался, взял за руку. Кожа была сухой, холодной.

— Слабость сильная? — спросил он.

— С ног валюсь, товарищ доктор, — тихо ответил рабочий. — И в глазах темнеет. И соль… странная стала. Обычную в столовой есть не могу, противно. А вот на селёдку солёную тянет.

Лев и Виноградов переглянулись. Мысль, обронённая когда-то на лекции ещё в институ, всплыла в памяти Льва чётко, как отпечаток на рентгеновской плёнке. Болезнь Аддисона. Хроническая недостаточность коры надпочечников. «Бронзовая болезнь». В его времени её диагностировали анализами на кортизол, здесь, в сорок четвёртом, это был диагноз исключения, часто посмертный.

— Владимир Никитич, — тихо сказал Лев, отходя к окну. — Гипотензия, адинамия, гиперпигментация… и тяга к соли. Надпочечники.

Виноградов кивнул, его умные глаза загорелись азартом охотника, напавшего на след редкого зверя.

— Думаю, вы правы. Но как подтвердить? Проба с водой и солью? Измерение диуреза?

— И это. Но можно попробовать ещё кое-что. — Лев нахмурился, выуживая из памяти обрывки знаний. — Есть такая теория… стимуляция собственных надпочечников. Вводим адренокортикотропный гормон гипофиза — АКТГ. Если причина в гипофизе — станет лучше. Если в самих надпочечниках — реакции не будет. Но для этого нужен экстракт АКТГ. А у нас…

— А у нас, — подхватил Виноградов, — как раз идёт работа по выделению гормонов гипофиза в экспериментальном отделе. У Богомольца, кажется, были наработки. Я свяжусь.

— А пока — солевой режим, покой, и… — Лев понизил голос, — у Ермольевой и Баженова должен быть синтезирован новый гидрокортизон. В экспериментальных количествах. Если диагноз верен, это единственное, что может его поставить на ноги.

Виноградов внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите применить экспериментальный препарат? Может использовать обычный гидрокортизон?

— Хочу дать человеку шанс. Год назад он бы просто умер от криза, и мы бы не знали почему. Теперь у нас есть и диагноз, и, возможно, оружие. Это и есть прогресс, Владимир Никитич.

Они вышли из палаты. Лев чувствовал знакомое, щемящее волнение учёного, стоящего на пороге открытия, которое спасёт в будущем тысячи. Но сейчас на кону была одна жизнь. И это уравнивало шансы.

Глава 5

Пир и дефицит ч. 2

На втором этаже, в операционном блоке, воздух был другим — стерильным, холодным, с едким запахом хлорамина и эфира. Здесь царил Фёдор Григорьевич Углов. Лев застал его в предоперационной, где на столе лежал мужчина лет сорока с явной клиникой «острого живота»: доскообразное напряжение мышц, болезненность в правой подвздошной области, но температура субфебрильная.

— Аппендицит? — тихо спросил Лев, надевая халат.

— Не похоже, — буркнул Углов, изучая анализы. — Лейкоциты повышены, но не критично. Боль мигрирует. И начиналось не с эпигастрия. Чёрт его знает. Резать будем — посмотрим.

— А если не аппендицит? — Лев подошёл к столу, положил руку на живот пациента. Тот застонал. — Фёдор Григорьевич, помните те эндоскопы, что Крутов делал для интраоперационной ревизии брюшной полости?

Углов нахмурился.

— Помню, игрушки. Толку от них — чуть. Освещение слабое, обзор мизерный.

— Но достать до правой подвздошной ямки можно. Если это дивертикулит Меккеля, или, не дай Бог, опухоль, мы зря резать будем. Давайте глянем.

Углов вздохнул, и кивнул медсестре.

— Несите «глазок» Крутова. И лампу помощнее.

Через десять минут примитивный эндоскоп — металлическая трубка с линзами и лампочкой на конце — был введён через маленький разрез. Лев смотрел в окуляр, медленно поворачивая трубку. На экране (зеркальце, направленное на белый лист) Углов и ассистенты видели смутное, колеблющееся изображение: петли кишок, сальник… И вдруг — чёткий, воспалённый, перфорированный на верхушке отросток, отходящий от подвздошной кишки примерно в 50 см от илеоцекального угла.

— Чёрт! — выдохнул Углов. — Дивертикул. И уже дырявый. Ну что ж, Лев Борисович, ваша взяла. Резать всё равно надо, но теперь знаем, куда. — Он уже поворачивался к инструментальному столу, но не удержался от ворчания: — Раньше резали — и Бог в помощь. А теперь ты заставляешь подглядывать в эту трубочку, как астроном какой! Наука, ёлки-палки!

Лев улыбнулся, отходя от стола. Медицинский цинизм был лучшим свидетельством того, что технология прижилась. Ею уже ругались, значит, пользовались.

На этом же этаже, в новом реабилитационном центре, пахло деревом, лаком и потом. Здесь царил другой дух — не борьбы со смертью, а