Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Я протянул руку — не для рукопожатия. Профессиональный жест: дайте руку, я проверю пульс. Она помедлила секунду, потом вложила свою ладонь в мою.

Холодная. Влажная. Пальцы тонкие, длинные, с идеальным маникюром — тёмно-вишнёвый лак, ни одного скола. Пульс под подушечками моих пальцев частил — восемьдесят восемь, может, девяносто ударов в минуту. Тахикардия. Лёгкая, но заметная. Стресс, кофеин или что-то ещё.

И одновременно я включил Сонар.

Мир раздвоился.

Сердце. Никаких аритмий, кроме этой лёгкой синусовой тахикардии. Сосуды чистые, эластичные, двадцатилетние сосуды без единого намёка на атеросклероз.

Лёгкие. Чистые. Ни одного очага, ни намёка на воспаление. Дыхательная функция в порядке.

Желудок. Пустой. Совершенно пустой. Как давно она ела? Судя по состоянию слизистой — часов двенадцать, может больше. Диета или нервы?

Связки. Я задержался на них чуть дольше, потому что для певицы это главный инструмент. И что я увидел, заставило меня внутренне присвистнуть. Голосовые складки были в идеальном состоянии.

Безупречном.

Ни узелков, ни отёков, ни полипов, ни малейших признаков перенапряжения. Слизистая гортани — ровная, розовая, здоровая. Для певицы, которая третий год подряд даёт по сто пятьдесят концертов в год, это было не просто хорошо. Это было подозрительно хорошо.

Печень. Почки. Селезёнка. Щитовидная железа. Надпочечники. Всё в пределах нормы. Абсолютно всё. Ни опухолей, ни тромбов, ни камней, ни кист, ни магических паразитов, ни ментальных меток, ни следов ядов, ни аномалий в ауре.

Ничего.

Я выключил Сонар, и мир снова стал единым.

Милана Раскатова была здорова. Клинически, физиологически, магически — здорова, как лошадь на скачках.

Просто загнанная, нервная девчонка, которой нужно было выспаться, съесть нормальный стейк и провести неделю подальше от сцены, камер, менеджеров, охранников и баронов, которые тащат тебя в провинциальные больницы посреди ночи.

Я отпустил её руку и посмотрел на Штальберга. Барон стоял с выражением дирижёра, ожидающего аплодисментов после увертюры.

А у меня в голове медленно проворачивался вопрос, который не давал мне покоя: если Раскатова здорова — а она, судя по Сонару, была здоровее половины моего персонала, — то от чего она падала в обморок за кулисами? И зачем Штальберг привёз мне пациентку, у которой нет болезни?

Либо я что-то не увидел. Либо болезнь не там, где я искал. Я обернулся к своим. Они стояли полукругом за моей спиной, как ассистенты перед операцией, ожидая команды. Штальберг маячил чуть поодаль, излучая довольство с интенсивностью небольшого ядерного реактора.

— Александра, Елена, — голос мой переключился на командирский. — Займитесь пациенткой. Полный анамнез — с детства, с первого крика в роддоме, если понадобится. ЭКГ, биохимия крови, полная панель, плюс гормональный профиль: щитовидка, кортизол, пролактин, инсулин.

Зиновьева кивнула. Ордынская кивнула следом.

Они подошли к Милане, и Зиновьева, мгновенно перестроившись с режима «поклонница» на режим «лекарь», заговорила мягким, но уверенным тоном:

— Милана Андреевна, пройдёмте, я провожу вас в палату. Нам нужно будет задать вам несколько вопросов и снять кардиограмму. Это не больно и не долго. Лена, возьми аппарат ЭКГ из процедурной, третья полка слева.

Милана поднялась из кресла.

Охранники двинулись следом. Ассистент с планшетом вскочил, как ошпаренный, и засеменил рядом, что-то бормоча про расписание. Визажистка подхватила чемоданчик. Процессия потянулась по коридору — маленький караван посреди больничной пустыни.

Я подождал, пока они скроются за поворотом, и повернулся к оставшимся.

— Глеб, Захар, — голос стал тише, жёстче. — Ваша задача — Леопольд Величко. Готовьте к транспортировке, протокол «красный код». Портативный монитор, вазопрессоры на переносном дозаторе, запас медикаментов на двенадцать часов автономного хода. Спецгруппа будет утром. Никакой самодеятельности. Если что-то пойдёт не так — звоните мне.

Тарасов не задал вопроса. Просто кивнул:

— Принято, командир.

Коровин молча поднялся, одёрнул халат и пошёл следом за Тарасовым.

Они ушли. Коридор опустел. Остались я, Штальберг и Семён.

Семён стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вся его поза кричала о том, что внутри него идёт война. Он смотрел вслед Тарасову и Коровину, и взгляд его метался между мной и уходящими спинами с такой скоростью, что я почти физически ощущал, как его разрывает.

— Илья, — заговорил он. — А я? Мне куда? Я с Глебом пойду, там же дядя, ему нужен кто-то из своих рядом, я могу помочь с подготовкой к транспортировке, я знаю все его назначения наизусть, каждую капельницу, каждый миллиграмм…

— Стоять, — оборвал я. — Ты остаёшься со мной.

Семён замер. На его лице отразилась целая палитра — от удивления до непонимания и дальше, через растерянность, к обиде, которая полыхнула в глазах.

— Но почему⁈ — он шагнул ко мне, и голос его набрал громкость, которую я у него слышал редко. Семён не из тех, кто повышает голос на начальство. Он из тех, кто кивает, выполняет, переживает молча и потом плачет в душевой, когда никто не видит. Если он повышает голос, значит, что-то внутри сломалось, или наоборот, окрепло. — Я нужен там! Он мой дядя! Единственный! Я знаю его историю лучше всех!

— Именно поэтому, — я перебил его. — Именно потому, что он твой дядя, ты там будешь мешать. А там, — я указал рукой в направлении реанимации, — нужны холодные головы. Тарасов и Коровин справятся. Они справлялись и без тебя, и без меня.

Семён сжал кулаки. Костяшки побелели, пальцы впились в ладони. И всё его тело превратилось в монолит обиды и бессильной злости.

— Я не ребёнок, Илья, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с усилием, как шаги по колено в грязи. — Я лекарь…

— Вот и веди себя как лекарь, — тут же ответил я. Только приказ. Только сталь. — За мной.

Семён стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки. Секунду казалось, что он ответит. Развернётся и уйдёт к дяде, наплевав на субординацию. Но он этого не сделал.

Потому что он лекарь. Потому что я его правильно учу.

Он опустил глаза, разжал кулаки, расправил пальцы — медленно, по одному, как размыкают хирургические зажимы, — и кивнул. Один раз, коротко, не поднимая взгляда.

— Понял.

Я развернулся и пошёл по коридору. Семён двинулся следом.

Прости, парень. Но если Величко действительно фонит магией Архивариуса, если эта метка не спит, а ждёт — ты первый попадёшь под удар. Ты — родная кровь и