Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

— Я пою. Я беру верхнюю «си», ту самую, на которой весь зал встаёт, и у меня темнеет в глазах! Не кружится голова, не ноги подкашиваются — темнеет! Как будто кто-то выключает свет! Сердце не бьётся — оно захлёбывается! Оно пропускает удар, два, три, а потом бьёт так, что рёбра трещат! Это не паника! И не кофеин! Я знаю своё тело, доктор, я живу в нём двадцать лет, я пою в нём с семи, и я знаю, когда оно работает правильно, а когда нет! — она остановилась, задыхаясь, и глаза её блестели, но не от слёз — от ярости. Ярости человека, которому в очередной раз не верят. — Я. Не. Сумасшедшая.

Семён за моей спиной не двигался, не дышал.

А я стоял и думал.

Не о том, что она сказала. О том, как она это сказала.

Истерички требуют внимания. Они кричат, плачут, заламывают руки, театрально падают на кровать и прижимают ладонь к лбу. Их цель — вызвать сочувствие, заставить суетиться вокруг себя, получить подтверждение собственной исключительности.

Они играют.

Даже когда им кажется, что они не играют, они играют. Потому что истерическое расстройство — это, по сути, перманентный спектакль, в котором больной является одновременно и актёром, и зрителем.

Милана не играла.

Она требовала спасения. Это было в глазах — ужас, который я видел в глазах пациентов, чувствующих приближение смерти. Тело не умеет так врать. Тело знает.

Странно.

Психоз? Соматоформное расстройство? Ипохондрия на фоне истощения? Возможно. Вероятно. Статистически — наиболее вероятно.

Но.

«Когда шнурки завязывала… резко встала… птица забилась…»

«Беру верхнюю „си“… темнеет в глазах… сердце захлёбывается…»

Два триггера. Наклон вперёд — и резкое выпрямление. Пение — на высокой ноте. Оба — с физическим усилием. Оба — с изменением внутригрудного давления.

Или я действительно что-то упускаю?

Но что может спрятаться от Сонара? Многое, конечно. Однако крупные и наиболее явные поражения он видит. А у нее не было ни одного симптома, указывающего на что-то крупное.

Значит — психосоматика и паника. Значит — седативные и сон.

Значит.

Я сделал шаг к ней. Лобовая атака не сработала и нужен обходной манёвр.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой стал мягче. — Я слышу вас, Милана Андреевна. Я не говорю, что вы сумасшедшая. Я говорю, что сегодняшние анализы не показали органической патологии. Но медицина — не фотография. Одного снимка бывает недостаточно. Мы оставим вас до утра. Я дам вам лёгкое успокоительное, вы выспитесь — по-настоящему выспитесь, не четыре часа между перелётами, а нормально, в тишине, в темноте, в горизонтальном положении. А завтра…

Я не закончил фразу, подбирая нужные слова.

— Завтра посмотрим на вас свежими глазами, — сказал я. Обтекаемо. Некорректно. Не по-моему.

Милана стояла напротив, тяжело дыша, и смотрела на меня. Ярость ушла. Не вся, но первый порыв иссяк, и на его месте проступила усталость.

Она села обратно на кровать. Медленно, осторожно, контролируя каждое движение, словно боясь, что тело подведёт.

— Завтра, — повторила она тихо, и в этом слове было столько неверия, что оно повисло в воздухе, как дым. — Все говорят «завтра». Завтра посмотрим. Завтра проверим. Завтра разберёмся. А потом снова «здорова, идите домой, выпейте чаю».

Она подтянула колени к груди и обхватила их руками.

— Я была у семи лекарей, мастер Разумовский. У семи. В Москве, в Петербурге, в Казани. Все говорили одно и то же. Все смотрели анализы, пожимали плечами и выписывали витамины. А я продолжаю падать.

Она спрятала лицо в коленях, и голос её стал глухим, сдавленным.

— Его благородие фон Штальберг, сказал, что вы — лучший. И я увидела свет в конце тоннеля. Надежду, что хоть кто-то поймет, что я действительно чувствую. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь мне поверил.

Семён за моей спиной еле слышно перевёл дыхание.

А у меня внутри — там, где диагност спорил с интуитом, а логика бодалась с чутьём — что-то шевельнулось. Маленькое, незаметное, похожее на камешек, попавший в ботинок: не больно, но игнорировать невозможно.

Семь лекарей. Все сказали — здорова. Все пожали плечами. Все выписали витамины. И я — восьмой — только что сделал ровно то же самое.

Восьмой.

Неприятная цифра.

Милана подняла голову.

— Не надо мне успокоительного, — произнесла она, и её голос стал тихим. — Не надо мне ваших витаминов. Не надо ваших «завтра посмотрим». Я уезжаю.

Она спустила ноги с кровати и уперлась ладонями в матрас, готовясь встать.

— Милана Андреевна, — я шагнул к ней. — Послушайте. Я не отмахиваюсь. Давайте…

— Вы такие же шарлатаны, как и все остальные, — перебила она, и в этих словах не было яда. Был пепел. Сгоревшая надежда. — Та же улыбочка. Те же анализы. Тот же диагноз — «переутомление». Только вывеска другая. Мне барон обещал чудо, а получила я очередное «попейте водички и отдохните». Спасибо. Было познавательно.

Она оттолкнулась от матраса и встала. Рывком. Всем телом.

Полшага.

Она успела сделать полшага.

И мир остановился.

Я видел это. Видел в реальном времени, но мозг воспринимал происходящее покадрово, как замедленную съёмку, потому что так работает адреналин: он не ускоряет тебя, он замедляет всё остальное.

Кадр первый: Милана стоит, опираясь на правую ногу, левая в воздухе, корпус чуть наклонён вперёд, инерция движения несёт её к двери.

Кадр второй: Лицо. Цвет уходит из него мгновенно, за долю секунды, и становится серым. Тем серым, который в медицине называют «цвет земли» и который означает одно: кровь перестала поступать в мозг.

Кадр третий: Глаза. Фиалковые радужки закатываются вверх, под веки, и остаются желтоватые белки, с красной сетью лопнувших капилляров. Рот открывается, но звука нет. Беззвучный крик, как в немом кино. Воздух вошёл в лёгкие, но голосовые связки не сработали, потому что мозг, управляющий ими, уже отключился.

Кадр четвёртый: Падение. Она упала как манекен, у которого перерезали все нити одновременно. Вертикально. Плашмя. Лицом вниз. Тело перестало быть телом и стало предметом.

Я был рядом с ней раньше, чем она коснулась пола. Не помню, как преодолел два метра, — просто в одну секунду стоял у кровати, а в следующую уже был на коленях. Рефлексы — они не думают, они действуют.

Перевернул её на спину. Голова мотнулась безвольно, как у тряпичной куклы. Кожа под моими пальцами была холодной и влажной — мгновенный, ледяной пот, который выступает, когда периферические сосуды схлопываются в