Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Бурундук сидел, не двигаясь. Столько временем в золочёной клетке, в кабинете злого человека. Одинокий, отрезанный, бессильный.

И сейчас — дверца. Открытая.

Кирилл протянул руку внутрь клетки, держа штанишки перед собой, как приманку.

— Иди сюда, пушистик. Не бойся. Я не обижу.

Тонкие, детские пальцы мальчика с обкусанными ногтями и чернильным пятном на указательном потянулись к Фырку.

Бурундук прыгнул.

Не на руку — мимо руки. Зубы сомкнулись на пальце мальчика резко. Не чтобы покалечить. Чтобы отвлечь.

Укус был коротким, болезненным, до крови — алая капля выступила мгновенно, яркая и круглая на бледной детской коже.

— Ай! — Кирилл отдёрнул руку, и его лицо скривилось не столько от боли, сколько от обиды. Острой и горькой, как у ребёнка, которого предал тот, кому он доверял.

Но бурундук уже вылетел из клетки стрелой и в два прыжка оказался на портьере. Когти впились в тяжёлый бархат, лапки заработали с бешеной скоростью, и он взлетел вверх — по ткани, по карнизу, перемахнул на книжный шкаф, распластался на его пыльной верхушке и юркнул в узкую щель между задней стенкой шкафа и потолком.

— Стой! — голос Кирилла дрожал, срывался, и в нём было столько паники, что Фырку на мгновение стало жалко мальчишку. На мгновение. — Вернись! Пожалуйста! Пушистик, вернись!

Мальчик стоял посреди кабинета, зажимая укушенный палец другой рукой, и кровь капала на ковёр. Его глаза метались по комнате, но бурундука он не видел.

— Папа убьёт, — прошептал Кирилл. — Папа убьёт меня.

Глава 5

Час. Ровно час понадобился Зиновьевой, чтобы провести полное обследование Миланы Раскатовой, и если бы существовала Олимпийская медаль за скорость сбора анамнеза, Александра взяла бы золото с отрывом в три корпуса.

Я сидел за столом в ординаторской, подперев кулаком подбородок, и смотрел, как Зиновьева раскладывала передо мной бланки с результатами. Она делала это с тем особым ритуальным тщанием.

Система. Порядок. Контроль. Зиновьева и хаос существовали в разных Вселенных и не имели точек пересечения.

Семён стоял рядом, чуть за моим правым плечом, и я чувствовал его присутствие, как чувствуют сквозняк из неплотно закрытой форточки — неназойливо, но постоянно. Он был тих, сосредоточен, и обида, кипевшая в нём полчаса назад, отступила на задний план, вытесненная профессиональным любопытством.

Хороший знак. Значит, лекарь в нём всё-таки сильнее племянника.

— Илья Григорьевич, — начала Зиновьева, и голос её звучал ровно. Фанатка, влюблённая в голос Раскатовой, исчезла бесследно, уступив место клиницисту. — Тут чисто. Биохимия — хоть в космос отправляй. Печёночные трансаминазы в идеале, АЛТ — девятнадцать, АСТ — двадцать два. Креатинин — шестьдесят восемь. Билирубин общий — одиннадцать. Электролиты в норме: калий четыре и два, натрий сто сорок один, кальций два и четыре. Глюкоза натощак — четыре и семь. Общий белок — семьдесят три. Если бы я не знала, что передо мной двадцатилетняя девушка с графиком, который убил бы лошадь, я бы сказала, что эти анализы принадлежат человеку, который живёт в санатории и питается по расписанию.

Она сделала паузу и перешла к следующему бланку.

— Гормоны. Кортизол — верхняя граница нормы, шестьсот двадцать наномоль. Для человека, который даёт по три концерта в неделю, спит по четыре часа и живёт на кофе — это даже удивительно хорошо. Тиреотропный гормон — два и одна десятая. Свободный Т4 — шестнадцать. Пролактин — двести восемьдесят. Всё в коридоре нормы. Инсулин — восемь. Идеально.

Она положила последний бланк поверх остальных и посмотрела на меня.

— ЭКГ, — закончила Зиновьева, и её тон стал чуть мягче, словно она извинялась за то, что не нашла ничего интересного. — Синусовая тахикардия, девяносто ударов в минуту, ритм правильный. Электрическая ось не отклонена. Интервалы в норме. Зубцы — учебник кардиологии, иллюстрация к главе «Здоровое сердце молодой женщины». Ни одной экстрасистолы за время записи.

— Как я и думал, — сказал я и откинулся на спинку стула. В позвоночнике что-то хрустнуло — тихо, по-стариковски, напоминая о том, что тело, в котором я обитаю, хоть и молодое, но за последние месяцы изношено не хуже, чем у сорокалетнего хирурга после двадцати лет ночных смен. — Истощение, кофеин, нервное перенапряжение. Классическая картина: молодой организм, который загнали, как скаковую лошадь, и он начал спотыкаться на ровном месте. Обмороки на фоне ортостатической гипотензии, панические атаки, суженное сознание. Ничего, что не лечилось бы неделей сна, нормальным питанием и отменой всех стимуляторов.

Зиновьева кивнула, но в её кивке мне почудилась тень разочарования. Она надеялась на загадку. На что-нибудь редкое, сложное, достойное её интеллекта и Центра. А получила переутомление. Банальность, от которой не напишешь статью и не прочитаешь доклад на конференции.

Семён молчал.

Я это заметил не сразу, а когда заметил — насторожился. Семён Величко, человек, который обычно комментировал каждый анализ с энтузиазмом телеведущего кулинарного шоу, молчал. Стоял рядом со мной, смотрел на бланки, и его лоб был нахмурен складкой, которую я за почти полгода совместной работы научился читать как открытую книгу: Семён думал. Не просто думал — сомневался.

— Что? — спросил я, повернувшись к нему. С интересом. Потому что интуиция ученика — вещь, которую нельзя игнорировать, даже если учитель уверен в диагнозе. Особенно если учитель уверен в диагнозе.

Семён замялся. Переступил с ноги на ногу, потёр переносицу — жест, который он явно подхватил от меня, хотя сам этого не осознавал.

— Илья… — начал он, и голос его звучал неуверенно. — Может, я лезу не в своё дело, и тогда скажи, я заткнусь. Но когда Александра собирала анамнез… Раскатова упоминала одну вещь. Она назвала это «трепыханием».

— И когда это ты успел это узнать? — спросил я. — Ты же весь день неотрывно следуешь за мной.

— Отбегал за кофе, — не моргнув глазом ответил Семён. — И услышал. Но это не главное. Главное, что она говорит, что это случается не всегда. Не каждый день. Но когда случается — она это чувствует очень отчётливо. Описала так: «В гримёрке завязывала шнурки на кроссовках, сидела на корточках, потом резко встала — и в груди как будто птица забилась. Не просто быстро застучало, а именно забилось, затрепыхалось, как-то неправильно, сбивчиво, и длилось секунд пять-семь, а потом отпустило». Может… — он посмотрел на меня и, набравшись смелости, произнёс: — Может, Холтер повесить? Вдруг пароксизмальная аритмия? Она же не каждый день проявляется. Обычная