Патруль 7 - Макс Гудвин

сказало, что он герой. — Она усмехнулась, но глаза выдавали внутреннее горе. — Среди всей их лжи я вижу тебя — настоящего. И если ты убиваешь картели и потому ты для них террорист и шпион, то мы все чего-то не понимаем. Потому что картели убивают тысячами, и напрямую, и через дрянь, что распространяют. Видел, сколько потерянных спят на бульварах в городах? Вот — их граждане, вот с ними всё нормально, вот за ними никогда не приедет шериф и не отправят рейнджеров. Шериф Бейкер ещё не знает, или пытается не задумываться о том, что если бы сегодня он пал от твоей пули, то завтра кто-нибудь пришёл бы к его жене и сказал: «Соболезную». Они объявили тебя врагом, но настоящий враг американцев — тот, кто поддерживает это вот всё.

Я ел, молча слушая её выводы о её же боли. На эту речь так хорошо накладывался текст книги «Капитал» Карла Маркса… И возможно, США и поддерживали человеческое лицо перед своими, пока был жив СССР, но как только моей Родины не стало, они затянули удавки на шеях своих же граждан. А зачем скрываться дальше? Всем известно, что капиталистический мир — самый гуманный мир в мире.

— Значит, ты не позвонишь? — спросил я.

— Не позвонишь, — передразнила она мой акцент. — Нет, я не позвоню. Но уходить тебе тоже пока нельзя. Не так, не пешком.

— А как? — спросил я.

Она отодвинула тарелку, обхватила кружку с чаем обеими руками.

— У меня есть фургон. Старый, но ещё ходит. Я могу тебя вывезти. Засыплю сеном, и поеду, будто корм везу. Довезу далеко за их кордоны. До Теннесси хотя бы, а там ты сам.

— Так не бывает, — усомнился я.

— Ты мне не доверяешь? — спросила она.

— Естественно, нет, — ответил я.

Она кивнула, ничуть не обидевшись.

— Правильно, — сказала она. — В этой чёртовой стране никому нельзя доверять.

Она помолчала, глядя в кружку.

— Но у тебя два выбора. Один — пристрелить меня и оказать этим мне услугу. Второй — довериться мне.

— Я не могу тебе доверять. И убивать я тебя не буду, — покачал я головой.

— Какой же ты после этого террорист. Сложно всё с вами, мужчинами, — вздохнула она. — У тебя же там, в России, жена есть?

— Есть.

— И она там одна, без тебя. Как и я тут. Участь всех жён одинакова. — Она подняла на меня глаза. — Но знаешь, чего я не хочу?

— Чего?

— Чтобы ещё одна женщина в мире услышала, что её муж пал героем. Я нахлебалась этого дерьма большой ложкой — аж скулы сводит. — Она встала, убрала посуду в раковину. — Я вывезу тебя, русский Слава. А чтобы ты мне доверял…

Она подошла ко мне и приблизилась слишком близко. Я чувствовал запах её волос, запах травы и дыма. Она смотрела на меня, и в её серых глазах не было ни игры, ни вызова. Была только усталость. И что-то, что долго лежало на дне, придавленное горем и одиночеством.

И она поцеловала меня в губы.

Постоянный стресс. Постоянная боль. Недосып. Всё это сказывается на любом бойце, но на этой кухне, на краю мира, встретились два человека, которые хлебнули горя большой ложкой — до судорог лицевых нервов. И я принял этот поцелуй.

Вся одежда, что была на нас, разлетелась словно осколки РГД-5, оставив нас обнажёнными на этой кухне, на этом столе. Оставив нас одних, забирать у жизни то, чего нам обоим так не хватало.

Я смотрел на неё, и в приглушённом свете, идущем с улицы сквозь кухонное окно, её тело казалось вырезанным из слоновой кости. Эмили была хрупкой моделью, что показывают в глянце журналов, — её красота была более чем настоящей, выкованной работой и ветром, что гуляет над полями Джорджии. Я сжимал её бёдра, когда входил в неё, те сильные бёдра, что держали эту ферму, когда муж уехал на войну и не вернулся. Я целовал её ключицы, выступающие вперёд резкими линиями, — следы недоедания и долгих месяцев, когда она кормила скотину в первую очередь, забывая про себя. Я прижимался грудью к её груди — округлой словно два грейпфрута, подтянутой и тяжёлой, с крупными тёмными сосками в цвет её губ, и ощущал, как они набухали, может быть, от того, что Эмили давно забыла, когда к ним прикасался мужчина. Я целовал их тоже, чувствуя, как она выгибается, отзываясь на мои поступательные движения. А потом я перенёс её в спальню, не выходя из неё. Положив на кровать, продолжал брать, видя, как она откинулась, закрыв глаза. И в какой-то момент сквозь закрытые веки проступили слёзы. Она вспоминала Тома, и я не мешал ей, не утешал и не говорил с ней, а я просто давал ей то, чего она так давно не видела. Сегодня я буду твоим Томом, потому что Славу Кузнецова очень ждут дома.

Я видел её настоящую и наслаждался ей. Видя её плоский живот с выделяющимися кубами пресса, с едва заметной полоской светлых волос, спускающейся от пупка вниз. Ощущал плотную, словно резиновую, кожу с мелкими морщинками там, где она худела и снова набирала вес, когда жизнь менялась, как погода в этих краях. Сжимал крепкие бёдра, сбитые годами ходьбы по полям, по этому дурацкому лесу, по этой бесконечной ферме, которую она пыталась удержать. Чувствовал, как она обхватывает меня своими длинными ногами, с выступающими мышцами, с мозолями на коленях, натруженными работай на земле. Я ждал этого, я пульсировал в ней, не меняя темпа, позволяя ей настроиться, и вот она, откинув голову, выдохнула так, будто выпустила из лёгких всю боль, что копилась годами. И только после оргазма открыла глаза.

Она пахла сеном, потом, едва уловимым запахом молока от коз, которых доила утром, и всем тем, что бывает только у женщин, которые живут вдали от городов, от духов, от всей этой искусственной красоты. Её запах был настоящим. Как земля после дождя. Как лес, в котором я плутал прошлой ночью.

Я целовал её шею, чувствуя, как бьётся под губами пульс. А она прижималась ко мне, больше не жмурясь, словно желая запомнить меня, а её руки, натруженные, и по-девчачьи сильные, обхватывали мою спину, впивались в лопатки, будто боялись, что я исчезну. И я сменил темп, теперь беря её медленно, ощущая, что пришло время мечтать мне, и она выгнулась на глади постельного белья, прикусила губу, боясь закричать, но крик всё равно вырвался — сквозь скрипучий стон, сдавленный, как у человека, который слишком долго