Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Бутерброд застрял в горле. Я закашлялся, выплюнул кусок сыра в ладонь и простоял секунд десять, глядя на закрытую дверь и пытаясь восстановить дыхание.

За дверью шуршало. Бряцало. Чем-то хлопнули — шкафом, видимо.

Я стоял на кухне и мысленно, тщательно, по-хирургически точно подбирал слова. За шестьдесят лет жизни научился говорить правильные вещи в нужное время. В операционной. На переговорах. С бандитами. С инспекторами.

С женщинами — нет. С ними у меня даже в прошлой жизни было плохо, а в этой, судя по происходящему, станет ещё хуже.

Дверь приоткрылась. Олеся — уже в длинной футболке и спортивных штанах — метнулась по коридору в ванную и заперлась изнутри. Щёлкнул замок. Зашумела вода.

— Я ничего такого не видел! — крикнул я ей вслед.

Вода шумела.

— Забей, — глухо донеслось из-за двери.

И вот тут мне бы остановиться. Закрыть рот, дожевать бутерброд, взять куртку и уйти. Любой нормальный мужчина с минимальным опытом общения с противоположным полом именно так бы и поступил.

Но шестидесятилетний гений ветеринарии в теле двадцатиоднолетнего олуха решил исправить ситуацию.

— В смысле, не то чтобы твоя фигура — это «ничего такого»! — выпалил я в направлении ванной, и каждое слово, вылетая изо рта, утяжелялось, как камень, летящий в колодец. — Просто я не успел разглядеть…

Вода за дверью прекратила шуметь. Пауза. И голос Олеси — тихий, ледяной, с интонацией человека, принявшего решение убить и выбирающего орудие:

— Забей!

Я стоял на кухне. Бутерброд остывал в руке. Сыр, выплюнутый на ладонь, медленно сох. За окном серый Питер равнодушно смотрел на мои страдания.

«Ничего такого». «Не успел разглядеть».

Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех двух эпох. А перед соседкой в нижнем белье, как восьмиклассник.

Что она теперь обо мне подумает? Что сосед — озабоченный кретин, подглядывающий по утрам? Что слова «не успел разглядеть» означают «хотел бы, но не вышло»? Боже мой.

Я швырнул остатки бутерброда в мусорку, схватил куртку и вышел из квартиры так быстро, будто за мной гнался ферал с кислотными клыками.

Лестничная клетка приняла меня холодом и запахом сырого бетона. Я прислонился к стене, закрыл глаза и постоял минуту, собирая лицо обратно в профессиональное выражение.

Работа. Клиника. Инспекция. Документы. Вот о чём нужно думать. А не о чёрном бельё и серых глазах.

Хотя глаза, конечно…

Нет. Работа.

* * *

В шесть сорок я отпёр дверь Пет-пункта и вошёл в приёмную.

Чисто. Тепло. Из стационара доносились привычные звуки: посапывание Пуховика, шипение нейтрализатора в боксе Шипучки, тихое урчание Искорки и мерный, еле слышный скрип — Феликс точил клюв о прутья клетки, утренний ритуал, которому он предавался с монашеской дисциплиной.

Ксюша пришла без десяти семь. Я услышал её шаги ещё с улицы — характерное шарканье кед о мокрый асфальт и стук чего-то тяжёлого о бедро. Дверь открылась, колокольчик звякнул, и в приёмную вошла Ксюша Мельникова: очки запотевшие, куртка мокрая, а в руке — рулетка. Строительная. Пятиметровая. С жёлтым корпусом.

— Откуда? — спросил я.

— Из дома принесла, — ответила она, повесила куртку, надела халат и поправила очки движением, от которого они, как обычно, сползли на кончик носа. — У папы в гараже лежала. Подумала, что если проверка, то могут измерять расстояния.

Иногда Ксюша Мельникова поражала меня. Не профессиональной хваткой — та развивалась постепенно и предсказуемо. А бытовой логикой, которая прорезалась в самые неожиданные моменты сквозь рассеянность и Таро-карты, как трава сквозь асфальт.

— Молодец, — сказал я. И протянул ей толстую брошюру, распечатанную ночью на принтере, который занял у Кирилла перед его уходом на смену. — Санитарные нормы и правила для учреждений ветеринарного профиля. Триста двенадцать пунктов. У нас и так чисто, но инспекторы цепляются к мелочам. Высота огнетушителя от пола. Расстояние от раковины до рабочей зоны. Маркировка швабр. Журнал кварцевания — дата, время, подпись. Табличка «Выход» над дверью. Наличие аптечки первой помощи в зоне доступа пациентов.

Ксюша приняла брошюру обеими руками. Полистала, и глаза за стёклами очков расширились — триста двенадцать пунктов, мелким шрифтом, с таблицами и приложениями.

— Всё это надо сделать? — спросила она.

— Всё. Пройди по каждому пункту, сверь с реальностью и поставь галочку. Где не соответствует — исправь. У тебя есть рулетка, есть голова и четыре часа. Действуй.

Она кивнула. Решительно, по-военному. И я снова увидел ту Ксюшу — с прямой спиной и сжатыми губами, Ксюшу из операционной. Брошюра легла на стол, рулетка щёлкнула, и жёлтая лента поползла от стены к огнетушителю.

Дверь открылась снова.

Вошёл Саня. Мокрый, хмурый, невыспавшийся. Пухлежуй семенил следом, перебирая короткими лапами по мокрому линолеуму, и хвост его мотался из стороны в сторону с частотой метронома.

— Без трёх минут, — предупредил я.

— Без пяти, — огрызнулся Саня. — Не придирайся, я автобус ждал.

Я не стал спорить. Спор — роскошь, на которую нет времени.

— Твоя задача, — сказал я, — стоять снаружи. У входа, на улице, с Пухлежуем. Ходи, гуляй, кури, жуй семечки — мне всё равно. Но смотри в оба. Как только на горизонте появится Комарова — или любой человек с портфелем и выражением лица, похожим на кредитную задолженность, отправишь мне сигнал. Немедленно.

Саня прищурился.

— Дозор, значит.

— Дозор, — кивнул я.

— А ты что будешь делать, Мих?

Я уже садился за стол и открывал ноутбук, который купил на прошлой неделе. Старенький, но рабочий.

— Увидишь. Они придут ближе к обеду. Чиновники всегда приходят перед обедом, чтобы быть максимально голодными и злыми. Это их тактика.

Саня посмотрел на меня долгим взглядом человека, привыкшего не задавать лишних вопросов, когда ответ всё равно будет «потом объясню».

— Ладно, — сказал он. — Пошли, Пухля. На пост.

Пухлежуй, разумеется, слова «пост» не понял, но услышал «пошли» и радостно затрусил к двери, облизывая по пути ножку стула, край стеллажа и палец Ксюши, протянувшийся слишком близко к его траектории.

Дверь хлопнула.

Я остался один за ноутбуком. Экран засветился, пальцы легли на клавиатуру, и шестидесятилетний мозг переключился в режим, о котором юное тело даже не подозревало.

Мне нужны были документы. Паспорта на пять единиц магического зверья, зарегистрированные в государственной базе, с номерами чипов, печатями и историей происхождения, которую невозможно отличить от настоящей. «Чистые бланки» — так это называлось на сленге, и в моём времени я знал четырёх человек, способных