Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

Мирген, отстранив его рукой, поднялся сам и помог встать сестре. Ничего не говоря, обернулся в сторону Алтана и Батора, но те смутились, старательно отвели взгляд, словно не замечая бывших друзей. Пойти против воли сотника, что водил дружбу с самим ханом Мандухаем, не решался никто, и охотника с сестрой теперь прожигали не менее ненавидящие взгляды, чем рыжую чужачку. Крепко взяв за руку сестру, Мирген пошел прочь, не оглядываясь. Только один раз молча взглянул на незнакомку, и она без единого слова поняла, что он имел в виду.

Она тихо пошла за ним, ни на кого не глядя, но и не опускала головы, словно еще один огонь горел в степи. И в этой статной, горделивой походке, изумительно прямой осанке и открытой, несломленной гордости люди видели что-то чужое, нездешние. Женщины бы плакали и валялись в ногах у сотника, прося пощадить ее саму и мужа, сына, брата. Мужчины бы ругались и хватались за меч, отстаивая свою честь. А эти преспокойно ушли, словно позволили жестокому сотнику победить, но в этом снисходительном позволении, что скрывалось за их молчанием и покорностью, крылась куда большая сила, чем могло показаться поначалу.

Забрав у коновязи вторую лошадь, что бесновалась на привязи, обезумев от страха близкого огня догорающей юрты, Мирген отдал поводья Айрате, которая уже не плакала и лишь тихо, сдавленно всхлипывала, прижимая к лицу холодную ладонь и прячась за волосами, вернее, тем, что осталось от ее прекрасных черных кос. Мирген подсадил рыжую девушку перед собой в седло и в два приема вскарабкался сам. Их провожал сизый дым, кружащийся в воздухе пепел и ледяное молчание тех, кого они считали семьей.

Лошади шли шагом. Степь светлела, рассвет занимался на горизонте, медленно разливаясь по бескрайнему небу розовато-голубым. Вдали от поселения запах дыма и пожара постепенно рассеялся, сменившись таким знакомым, сладковато терпким ароматом степи перед рассветом: пахло травами, мокрыми от росы, влажной после ночной прохлады землей. Тяжело было возвращаться на выжженное пепелище на месте родного края, но еще тяжелее оказалось покидать свой маленький опустевший мир. Обе девушки ехали в молчании, да охотнику и самому было не по себе: выходит, что его изгнали из рода, и никто не посмел заступиться. Братья-уэлы молчали, как будто так и надо, а дядьки, братья отца, первыми бросили камень. И даже если рыжая — в самом деле ведьма, разве им впервой сталкиваться с тонким миром? Не творят ли настоящее колдовство шаманы, разговаривая с духами, исцеляя больных, пробуждая и убаюкивая природу? Но людям легче поверить тому, что с ними издревле рядом, а вот ко всему незнакомому народ относится с недоверием. И если можно кого-нибудь обвинить в собственных бедах, они непременно сделают это, вонзив самые жестокие слова в тех, кого некому защитить.

Словно чувствуя, что он думает о ней, ведьма сидела прямо и шевелясь, будто проглотила меч. Ветер слегка шевелил ее огненные пряди, и до Миргена долетал легкий, едва уловимый запах пепла, полыни и сладкой земляники. Она сидела в седле боком, не умея подбирать юбки так, как привычная к седлу Айрата, и Мирген, делая вид, что вглядывается в затянутую туманом дорогу, изредка поглядывал на нее, изучая простой и изящный, будто из кости выпиленный профиль: необыкновенно светлая, обожженная огнем и солнцем веснушчатая кожа, выдающийся нос с горбинкой, длинные, густые ресницы, обрамляющие темные глаза. Она была совсем на них не похожа… Откуда же она пришла и почему принесла с собой такую беду?

Неожиданно за спиной раздался гулкий топот копыт, и Мирген придержал коня. «Ну что там еще,» — пробормотал он себе под нос, но, обернувшись, невольно улыбнулся. Со стороны бывшего стана за ними ехал всадник — лошадь бежала легкой трусцой, разбрызгивая воду из ручья.

— Мирген! — крикнули из сизого тумана, что стелился вдоль реки. — Погоди!

Узнав голос Аюра, охотник развернул коня и поспешил навстречу. Вот ведь неугомонный, вроде дали боги лекарю разум чистый и светлый, а он так безрассудно бросил стан и вскочил в седло, раненый, обессиленный. Поравнявшись на низком берегу реки, Мирген схватил поводья его пегой лошадки:

— Куда ж ты поехал, дурак ты…

— Ты что же, подумал, что я тебя брошу? — Аюр улыбнулся тонкими, бледными губами и решительно взял поводья сам. — Никто не посмеет плевать в лицо моим друзьям.

Мирген усмехнулся и только покачал головой. Он и сам не знал, куда им теперь ехать, что делать. Отстраивать ли заново маленький стан для себя? Но втроем им не выжить: рыжую ведьму, что не знала законы степей, он в расчет не брал. Единственным возможным решением было вернуться в Аршат: там еще остались те, кому он мог доверять.

Бусина 2

Над монастырем Ча Дзаронг [1] висел густой туман. Сизые облака, напитанные дождем, лежали так низко, что кедры и сосны исчезали в их зыбкой пелене. Монастырь окружали глубокие пропасти, из которых, словно дымящиеся свечи, поднимались изящные стройные скалы, когда-то отделенные от большой земли водой и ветром. Тусклый серый рассвет растворялся в тумане.

По двору, вымощенному гладкими черными и белыми камнями, слышался размеренный, единообразный тихий шорох, а потом показались и источники шума: в завязанных шнуровкой деревянных сандалиях, серых брюках и свободных рубашках цвета шафрана [2], ученики подметали двор, одинаково низко склонив головы и одновременно взмахивая метлами из подсушенных на солнце прутьев. Каждое утро они сметали принесенную ветром землю и сухую листву или выпавший за ночь снег, и ветер снова бросал на двор свои дары, и каждый день утром с рассветом повторялось одно и то же.

Они были так заняты своей ежедневной корой [3], что не заметили меня; их сандалии не стучали, будто ноги под ярко-желтой самгхати [4] не касались земли. Я поклонился им первым.

— Амитофо!

— Амитофо, учитель, — откликнулись все трое нестройно, но бодро, и ритуал продолжался. Порой, когда становилось тяжело и тревожно на душе и не хватало сил и покоя на то, чтобы замереть в единстве дыхания, созерцания и молитвы, я и сам брался за метлу. Я знал, что они надо мной втайне посмеивались, но мне и вправду нравилось подметать двор, мыть посуду и чистить снег: труд успокаивает любое волнение, заставляя сосредоточиться лишь на движениях, не думая, как правильно вымывать из миски клейкий рис или махать лопатой.

Когда три трудолюбивые фигурки скрылись за туманом, я поставил палочки благовоний всем богам и Небесному духу Тэнгэру, задержался напротив, опустившись на колени под тонкие струйки горячего дыма.