Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.

Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые — рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.

— Девочки, предлагаю разделение труда, — сказала я. — Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.

— А чего так? — удивилась Парашка. — Я могу и в щелоке, мне не впервой.

— Вижу, что не впервой, — кивнула я на ее руки. — Потому и говорю. Щелок в трещины заберется — к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.

Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти — и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.

Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться — так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки — но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, — однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.

Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.

Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.

И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде — и снова упустила из виду. Голова дырявая.

— Надо бы вас доктору показать, — сказала я вслух.

Обе ошарашенно уставились на меня.

— Зачем, барыня?

И, конечно же, тетка не могла не вмешаться:

— Опять деньги транжирить собралась?

5.3

Однако теткин вопрос повис в воздухе. Для меня ответ был очевиден, а девчонки его просто не услышали.

— Доктору? — переспросила Нюрка. — Что значит «показать», барыня?

— Чтобы он вас осмотрел, здоровы ли.

— Осмотрел? Мужчина?

Парашка побледнела и едва не выронила тарелку.

— Доктор на вас смотрит не как на девиц, а как на пациентов, — отрезала я. — У него таких десяток в день.

Девчонки переглянулись с видом «вот развратник».

— Тетушку недавно вон осматривал. И ничего. Здорова, и добродетель не пострадала.

Обе, будто сговорившись, уставились на Анисью.

— Чего вылупились? — вспыхнула Анисья. — Нечего на меня таращиться! Я — женщина честная, непотребств каких не допустила бы. Спросил, что болит, сердце послушал, пульс посчитал. Все! Навыдумывали себе, кому вы нужны на вас таращиться — почтенному женатому человеку!

Нюрка чуть расслабилась. Парашка — нет. Она молчала, глядя в мыльную воду. Потом спросила тихо, не поднимая глаз:

— А если скажет, что мы больные, барыня?

И замолчала. Не договорила. Не понадобилось — и так понятно, чем заканчивается фраза. «Вы нас тогда выгоните?»

Нюрка тоже притихла. Руки замерли в лохани. По лицу скользнуло то самое выражение, которое я видела у нее в первый день, — готовность к удару. Их уже выгоняли. Обеих. Зимой, на мороз, без гроша. За то, что руки не выдержали щелока. За утопленное чужое белье. За то, что попросилась уйти на вечер.

Я покачала головой.

— А то вы не успели убедиться, что, если хозяйка дурная, всегда найдет, на ком свою дурь сорвать. На здоровых, на больных — без разницы: была бы спина, а повод для плетей сышется.

Обещать «не выгоню» — пустой звук. Им обещали. Наверняка обещали. И чем это кончилось — стоит посмотреть на Парашкин узелок размером с кулак.

Они снова переглянулись. Видно было, что и поверить хотелось — в этот раз все будет по-другому, и страшно было поверить.

— Лечить буду, если доктор что-то обнаружит. Вы обе за два дня показали, что работать умеете. Быстро поняли, что от вас требуется. Выгоню вас — надо новых искать, притом неизвестно, каких найду: может, ленивых, может, вороватых. А вы уже здесь, уже обучены, уже знаете, чего я требую.

Парашка подняла голову. Посмотрела на меня, будто пыталась разглядеть подвох.

Я добавила:

— Доктора я зову, потому что хорошая хозяйка загодя думает, как сделать, чтобы работники, с одной стороны, от работы не отлынивали, а с другой — дать им труд по силам. Надорвутся по слабости здоровья, слягут — опять же новых искать и всему учить заново.

Парашка кивнула, коротко и серьезно: такие аргументы были ей понятны. В самом деле, хорошая хозяйка скотину кормит и не бьет, вот и с работниками так же.

Нюрка выдохнула и снова взялась за посуду.

— Доктор, — вступила тетка. — Лечить она собралась. А ты знаешь, сколько доктор за визит берет?

— Знаю, тетушка, — сказала я.

— С меня, значит, с родной крови, потребовала счет оплатить, а приблудных…

— Нюрка, Парашка, проверьте-ка печку в черной кухне, — приказала я.

Девчонки понятливо испарились.

Я посмотрела тетке в глаза.

— Тот счет, тетушка, тебе был за науку. Чтобы меня не позорила, гостей в доме срамя, и себя под плети не подводила, на дворянку прилюдно рот разевая. А это — расходы на