Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья — его бумагу и перья, между прочим — и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо — тонкое и скользкое — норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина — я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова — мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик — можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

— Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.

— Благодарю. — Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

— Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

— Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

— У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар — тевтонец, по слухам, — бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

— Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

— Я заметил, — кивнул Громов.

— Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго — кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

— На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? — поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

— Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

— Я его понимаю, — кивнул Громов. — И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

— Так, стало быть, лангедойльский повар?

— Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

— Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

— Можно и так сказать. Вот здесь. — Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

— Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

— Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.

4.3

На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки — внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша — та наверняка в центре событий, морально поддерживает. А здесь — тепло и тихо.

Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того дел выше головы. А мне — возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.

Завтра — день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. В одной печи. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том, чтобы уложиться в один день.

И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего небрежно брошенного «испытание» о моем доме так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.

Ладно. Не сухарь. Я — профессионал, в конце концов. Однако нужно что-то простое и быстрое.

Завтрак. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится, положить немного топленого масла, присыпать сыром — и снова в печь. В теории — пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут, так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит, чтобы подсушить гренки. Чай Громов заварит себе сам — не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю — остатки штруделя, к завтраку это допустимо.

Обед — не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.

Ужин. Тут деваться некуда, надо три перемены, как говорят здесь; а по-простому — первое, второе и десерт. Значит, опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.

У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка, чистить которую — дольше возиться, чем есть, и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.

Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера, и пусть себе томится. Желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому куриную печенку я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.

Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено, и радуйтесь, что на десерт, а не по голове. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом — изданном еще до моего рождения — журнале. «Советская женщина», кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи, — и, помнится, я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.

Интересно, а дарят ли друг