Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного — похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже — метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

— Расскажи, тетушка, как торговалась? — спросила я.

Она оживилась.

— Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная — отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

— Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

— А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни — это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

— Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

— А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

— Каков наглец, — поддакнула я.

— Вот! — Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. — Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась — будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка — раскрыв рот. Я — стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

— Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную — за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

— Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую — за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

— И ты согласилась? — спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

— Согласилась⁈ Я⁈ Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась — где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.

— Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

— И? — выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

— Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную — девяносто. Крупитчатую — отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

— Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

— Тетушка, да ты просто гений торговли! — искренне восхитилась я.

— Что за гений такой, — насторожилась она.

— Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты — гений торговли.

Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.

— Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.

Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.

— А пахнет-то вкуснотищей какой!

— Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.

— Что за Парашка? — взвилась она. — Опять девку приблудную подобрала?

4.1

— Тетушка, — начала было я.

— Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает — никакой доброты не хватит!

— Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, — пискнула Нюрка. — Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.

— «Никому не скажу», — передразнила тетка. — Да ты вообще…

— Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, — перебила ее я. — И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.

— Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…

— А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? — Я выразительно посмотрела на нее. — Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег — значит заработал!

Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.

— Именно что сберег! — Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. — А не растранжирил на…

— На еду для прилежных и работящих девушек, — подхватила я. — В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла — ты подсказала.

Тетка открыла рот — наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас — значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.

— Ну… старательная, — буркнула она.

— Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.

— Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.

— Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. — Я обняла ее за плечи. — Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело — приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.

— Опять ты меня уболтала, Дашка. — Она покачала головой.