Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

— Как и почти каждому человеку.

— Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. — Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. — Однако ваша красота — заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я — красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я — новая я — действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

— Совершенно с вами согласна, моя внешность — целиком заслуга моих родителей и господа бога, — пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать — посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. — Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

— У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться — он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

— И не сдохну, — чуть резче, чем надо бы, ответила я. — Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

— Вот это уже похоже на правду. — Он хмыкнул. — «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

— Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

— Продолжим.

— Читайте, — кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

— «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

— Вот! — Я подняла голову. — Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

— В чем? — заинтересовался Громов. — Что с ним случится?

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

— Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара — тоже.

— Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

— Вы говорили…

— Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.

— Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных

— «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», — дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

— А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?

6.3

Что я думаю? Что, наверное, мне — мне настоящей — повезло никогда не столкнуться с таким отцом, каким Захар Харитонович был своей дочери. Лучше уж лелеять на краю сознания некий абстрактный образ — хоть мой взрослый ум прекрасно сознает, что своему настоящему отцу я была не нужна, — чем жить рядом с тем, кто держит тебя за недочеловека.

— Думаю, что грамоте и наукам следует учить не только сыновей. Иначе получится как со мной. Приложение к приданому, которое стало ненужным, когда закончилось само приданое. Слезы и бедность достались вовсе не отцу, а моей старой тетушке, которая очень хотела, но не могла мне помочь. — Я усмехнулась. — К вопросу о господине Ветрове. Действительно, за что я так плохо к нему отношусь?

— Однако вы, похоже, считаете, будто господь помогает лишь тем, кто сам себе помогает.

Я кивнула.

— Неожиданная позиция для женщины, которую, по вашим же словам, растили приложением к приданому.

— Голод прочищает мозги, Петр Алексеевич. Недаром же святые постились, прежде чем совершить чудо.

Громов хмыкнул. Коротко, почти беззвучно — но я заметила.

— Богословие вы тоже от братьев усвоили?

— От тетушки. Она женщина набожная.

Он закрыл азбуку и отложил в сторону.

— Набожная, — повторил он. — Что ж, допустим. Кстати, раз уж мы заговорили о чудесах. До меня дошел занятный слух, будто вы скупили у аптекаря все олеум какао. Зачем оно вам?

Вот болтун! Хотя… город маленький. Аптекарь поделился с женой, та — с кумой, и понеслось…

— Для свечей и мазей, — как можно более невинно произнесла я. — У Парашки вон руки потрескались, у Нюрки цыпки.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча.

— Масло какао, — произнес он. — На мазь. Для поденщиц.

— В вашей азбуке было написано: «Старайся помочь бедному по силе своей, сей бедный есть такой же человек, как и ты, он брат твой», — парировала я. — В моем случае — сестра.

— Да фунт этого масла стоит больше, чем обе ваши девки со всеми потрохами! — не выдержал он.

— Ничего не жалко для хороших людей. — Я улыбнулась самой простодушной улыбкой, на какую была способна.

Громов поперхнулся. Посмотрел на меня так, будто не мог понять — издеваюсь я или всерьез. Я решила все-таки сжалиться над ним.

— И какао-масло, и простой шоколад, который в аптеке