Наизнанку - Аластер Рейнольдс

— Но не от меня!

— Люди говорят во сне разные вещи, как вы уже поняли. На корабле такие вещи легко могут достичь ушей других людей, даже если они сами спят. Корабль — это сон, полный шепота.

— У вас добрые намерения, — ласково сказал я. — Но, боюсь, мое любопытство далеко не удовлетворено.

— Спите спокойно, Сайлас, а утром вас будут беспокоить другие вещи.

Я улыбнулся суровой истине, очевидной в этих словах. Жизнь действительно была непрерывным уроком в поиске способов уменьшить беспокойство по поводу определенных вещей, чтобы освободить место для новых забот, которые появлялись с быстротой и регулярностью почтовых карет.

Рамос закрыл глаза и замер. В течение двадцати минут я наблюдал за ним в поисках признаков возбуждения, пока не убедился, что его сон был приятным. Мне следовало сразу же отправиться в свою постель, но какое-то мазохистское побуждение заставило меня вернуться к столу. Я открыл свою рукопись на последней законченной странице и с негодованием уставился на нее, испытывая такую же неприязнь к книге, как и к виновнице ее уничтожения, проклятой миледи Косайл. Я вырвал последнюю страницу, смял ее в комок и уже собирался взяться за предыдущую, когда какой-то более мудрый инстинкт остановил мою руку. Как бы сильно я ни ненавидел эту работу, как бы мне ни претил грех гордыни, из-за которого я ввязался в это предприятие, было трудно пренебречь хорошим мнением Мортлока и мичманов. Возможно, их вкусы были не так хорошо сформированы, как у миледи Косайл и ей подобных, но если мои слова дали этим людям хоть мгновение передышки от скуки их жизни, какое я имел право лишать их еще одного?

Я взял щепотку табаку из своей табакерки и вскоре забылся.

Должно быть, я на ощупь добрался до кровати, потому что проснулся от того, что в иллюминаторах каюты, где я забыл задернуть занавески, дрожал водянистый свет. Сон рассеивался, как дымовая скульптура, растаскиваемая легким ветерком. Я снова бродил по тому мрачному каменному туннелю. Эта картина всегда была одна и та же: спотыкающееся продвижение в темноте, с капюшоном на голове, пока, наконец, я не оказывался в помещении, где луч света падал сверху на поверхность отполированного камня, служившего грубым зеркалом. В зеркале я мельком увидел свое отражение в капюшоне и с ужасной неизбежностью откинул капюшон, пока свет не выхватил контуры черепа с пустыми глазницами и оскаленной челюстью, и я непременно застонал или закричал, призывая милосердное сознание.

Я поднялся, дрожа всем телом, чтобы прогнать сон из головы. Почему это так мучило меня? На корабле было достаточно причин для ночных кошмаров, так почему же мне снились темные туннели и черепа в капюшонах, а не утопление или ужасы битвы?

Я взглянул на Рамоса, наблюдая, как медленно поднимается его массивная грудь, словно напрягалась сама Земля, и какое умиротворенное у него лицо, не обремененное мирскими заботами, как у спящего святого. Должно быть, мой крик был тихим, потому что он его не потревожил.

Стараясь держаться прямо на раскачивающемся корабля, я умылся и оделся, а затем случайно заметил, что смятый листок все еще лежит на моем столе. Смятый, но не скомканный, как будто его терпеливо разворачивали и разглаживали, пока я спал. С нарастающим беспокойством я сел в кресло и взял скомканный листок в руки, разглаживая его еще больше.

Мои слова были такими, какими я их запомнил, вплоть до того момента, когда поток слов покинул меня, и мое перо нарисовало линию многоточий в ожидании: корни, из которых могли бы распуститься слова, когда вдохновение вновь овладеет мной. Но эти слова не были всей частью вырванного листа. Крупными, смелыми штрихами, безжалостно перечеркивающими предыдущий текст, были вычеркнуты три слова:

Инверсия!

Инверсия!

Выворачивание!

Я уставился на грубое украшение, отметив, как чернила растеклись по бороздкам и складкам бумаги, указывая на то, что оно было сделано после того, как я скомкал страницу. Я снова взглянул на Рамоса, на мгновение подумав, что он, возможно, пришел в себя после выздоровления и нацарапал этот палимпсест на моей работе.

Но, по правде говоря, я уже хорошо знал автора преступления. Это была моя и только моя рука. В какой-то момент между моим последним ясным воспоминанием и пробуждением я развернул шарик и снова взялся за ручку. Какой-то предрассветный бред, вызванный последней щепоткой опиума, подтолкнул меня к этому акту вандализма. Но в свете нового дня я не видел смысла в словах, которые сам же и оставил.

— Выворачивание, — произнес я вслух, как будто, подобно заклинанию, значение этого слова могло раскрыться, если его произнести вслух. Но мое сознание потеряло его значение. Я чувствовал, что должен знать, что сотворила моя собственная бессознательная воля, но не было ничего. Ничего, кроме предположения, что, поскольку сначала была написана инверсия, а затем сердито исправлена (сила этого зачеркивания была почти достаточной, чтобы прорезать бумагу до другой стороны), то две формы, должно быть, были достаточно похожи, чтобы их можно было перепутать в моем сознании.

Передо мной промелькнула картина: мое сверло проникает в Рамоса, как при трепанации, но вместо того, чтобы держать в руках скобу, я нахожусь под сводом его черепа, как наблюдатель изнутри, смотрящий на костяной потолок. Затем кость превратилась в бумагу, а сверло — в режущее острие, пробивающееся снаружи.

Сверху раздался оклик, шарканье шагов возвестило о каком-то срочном, но, несомненно, рутинном деле. Корабль раскачивался, бревна стонали, как будто, подобно ленивому мышелову, ему стало чрезвычайно удобно лежать именно так, и он не хотел, чтобы его беспокоили. Шум, каким бы обычным он ни был, разбудил коронеля. Я был рад этому, потому что это давало мне возможность думать не только о себе.

Он зевнул и заставил себя открыть один глаз.

— Вы отдохнули, Сайлас?

Я снова скомкал бумажный шарик и сунул его в маленькую печурку, которая служила единственным источником тепла в моей каюте. Сейчас она не была зажжена, но скоро должна была зажечься.

— Я вполне сносно отдохнул, Лионель, — солгал я ему. — И с нетерпением жду того, что принесет этот день.

Я поднялся на палубу. Ветер стих, и, хотя мы стояли на якоре, волна была не такой тошнотворной, как могла бы быть. Море было скорее серым, чем голубым или зеленым, а солнце — жалким желтым пятнышком, которое лишь чуть-чуть соизволило подняться над линией утесов. Маленькие айсберги — если их действительно