Сердце отваги измеряется численностью. Книга 5 - allig_eri

— Наш шанс — это выбить его людей, заставить вымотаться в бою с Воробьём, заманить в нужное место, подорвать ко всем чертям, а потом добить толпой, — проворчал я. — Шанс, надо сказать, весьма и весьма низкий.

— Какой есть, — Вертрана снова охватила рукоять клинка.

— Кстати, хочешь ещё один прикол? — встряхнулся я.

— Не терпится услышать, — фыркнула девушка.

— Из поместья Воробья вышли люди и идут к нам.

— Упс?

Глава 6

Две стороны одной монеты

Он из толпы, его никто не знает.

Вам не запомнить стёртого лица.

В душе кружится тёмных страхов стая,

Не ведая начала и конца.

Он так себе, хотя не хуже прочих,

Не падайте в его бездонный взгляд.

Звезда любви объята мутной ночью

И не найти уже пути назад.

Не брат он вам, не друг и не спаситель.

Подходит, лишь стремясь сорвать цветок

Сочувствия. Но руку оттолкните,

Куст розовый ему не был бы впрок.

Он ощипал свой сад, оставив кости,

Плоть изодрал, взлелеяв боль и страх.

Похоронив себя, блуждает по погосту,

Скрипит зубами, топчет пыль и прах.

Я вижу с ужасом, что он воссел на троне

Стыда и срама сбросив пелену.

Навеяв нам мечты о тёплом доме

И каждому суля покой и тишину.

Он в равнодушии людском черпает силы,

Никто не смеет возражать ему.

Лишившись воли, мы бредём уныло

И убивают нас по одному.

Восхождение Умершего Бога, надпись на мачте «Сломленного», его корабля.

* * *

1139 год от сотворения мира, Миизар, Палид, дворец Куфо, взгляд со стороны

«Бывают времена, — думал Аделард Вермитракс, наместник Миизара, — когда я презираю собственное общество».

День сиял во всём безразличии, слепящее солнце высвечивало каждый миллиметр пустого тронного зала, отделанного по последнему слову моды и величия.

Презрение к себе оказалось, как ни странно, приятным ощущением, ибо Аделард знал: он не одинок в подобных чувствах. Он мог припомнить иные времена, когда восседал на троне, будучи гораздо моложе и глупее. Когда он сливался с ним воедино, уподобляясь недвижной, несокрушимой статуе.

Ненависть океанским приливом окружала стены дворца Куфо — одной из бесчисленных резиденций, которыми он владел. Его подданные, сотни, тысячи, сотни тысяч, каждый и все сразу желали видеть его свергнутым, мёртвым, разорванным на куски.

Но не был ли он идеальным единичным воплощением того, что они презирали в самих себе? Кто из них не захотел бы сесть на его место? Кто не стал бы править подобно ему — бесчестно и жестоко?

Он был, в конечном счёте, идеалом стяжания. Ему удавалось схватить то, чего не могли схватить другие; он собирал под своей властью горы золота, оружия, артефактов и уникальных личностей, грубыми ударами переделывал мир, заставлял соответствовать своей воле — кто отказался бы перенять такое место?

Да, они могли его ненавидеть; да, они должны были его ненавидеть, ибо он воплощал совершенство успеха, само его бытие осмеивало их неудачи!

Как насчёт творимого им насилия? Поглядите, как оно творится повсюду в меньших масштабах! Муж не может ублажить жену и потому лупит её кулаками. Уличные хулиганы бросают жертву на мостовую и ломают «поганой твари» руку. Богатей проходит мимо умирающего от голода. Вор с завистливым взором… Нет, никто из них в своей сути не отличается от него.

Так что питайте к нему ненависть, ибо Аделард Вермитракс сам себя ненавидит. И даже в этом он лучше. Врождённое превосходство являет себя всеми возможными способами. Гляди, как мир скрипит зубами, и отвечай понимающей усмешкой.

— Саркарн, будто бешеный волк, готовится к новому нападению. Империя должна расширяться. Бунты, восстания, мятежи — смех. Всё будет подавлено маршем Золотого и Серебряного легионов. Все враги будут сокрушены и уничтожены. А я направлю чужую силу на своих недругов, — проскрипел он зубами.

Наместник сидел и воспоминания его разворачивались свитками выцветшего, в пятнах и трещинах, пергамента: их извлекли из обсиженного крысами мешка, и свитки трещали, осыпая всё вокруг дождём из высохших трупиков насекомых.

Аделард припомнил, как он, бледный и покрытый кровью, по усыпанному драгоценными каменьями коридору, тащил за лодыжку труп жены — самой первой, Дионы, подарившей ему дочь, — руки её волочились следом, словно дохлые змеи с перерезанными глотками. Не было в её взоре предупреждения, тусклой патины, когда она встречала его утром, а он рядком расставлял перед ней кубки с изысканным вином и Чёрным Нектаром.

Он приглашал её в растянутое время, обещал бесконечный пир обжорства жизнью — не нужно ограничивать алчность, не нужно беспокоиться ни о чём. Они могли бы говорить на языке излишеств. Они могли бы рисовать карту бесконечного удовольствия, оттачивать неограниченные амбиции. Ничто не могло помешать им, кроме, разве что, смерти.

Но смерть — это смерть и когда-то она коснётся каждого, не так ли?

Однако… Диону поразило какое-то безумие, вырвалось наружу, как тугая пульсирующая струя из разрезанной артерии. Иного объяснения нет. Явное безумие. Сумасшествие — бежать от столь многого. От того, что он предлагал. Так щедро. Или так он говорил себе годы спустя? Так было приятнее думать…

Но теперь он знает, почему она совершила самоубийство на следующий день. Когда тебе предлагают всё, ты видишь, на что способна — видишь бездонную пропасть порока, ужасы, которые ты можешь свершить, отсекая последние нити чувствительности, превращая совесть в нечто гладкое, холодное на ощупь, вещь то ли живую, то ли уже нет, вещь, которую ничто не сможет разбудить. Она увидела, как далеко способна зайти… и сказала «нет».

Ещё один свиток памяти, тёплый, с ароматом цветов. В нём он склонился перед Орвузом, боевым конём, а животное испускало алую пену, и в обращённом к хозяину глазе читался вопрос: «Стоило ли оно того? Что ты купил на мою жизнь, мою кровь, на окончание моих дней?»

Вокруг простиралось поле брани. Груды мёртвых и умирающих, люди и звери, пользователи Ауры и Прóклятые. Каждый из последних окружён сотнями павших, тех, что защищали командиров или пытались сразить аналогичных представителей врага.

— Завоевание Миизара, — проскрежетал Аделард, погружаясь в те далёкие дни. О да, он тоже был там!

Сухого места не осталось — кровь растеклась мелким морем, загустела на жаре. Пустых, обращённых в небо глаз гораздо больше, чем глаз, отыскивающих друзей и родичей.

Слышались вопли, но издалека — за километры от Аделарда, склонившегося над Орвузом и не способного оторвать взора