Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Мозг, привыкший к практическим решениям, заработал по-другому. Не «кто она?», а «что она может?».

Если это знание… Если она и вправду может то, о чем говорит… Тогда это не проблема. Это дар. Шанс. Возможность узнать то, чего я не знаю. Сделать то, что не умею.

Клубника к Новому году. Смешно. Нелепо. Дорого, наверное. Но… а если?

Чем черт не шутит.

Риск? Да. Но я не из тех, кто боится риска. Бросил же трехполье, когда все соседи крутили у виска. Ввел многополье, клевер. Выписывал немецкие сорта, удобрения. Земля ответила урожаем. Значит, был прав.

А тут… земля молчит. Зима. Но под стеклом, может, и заговорит. Если дать ей шанс.

Решение вызрело быстро, почти само. Я не судья. Я — хозяин. Хороший хозяин не отвернется от нового только потому, что оно странное. Он должен проверить.

Проверим.

Завтра поговорим. Но не так, как сегодня. Не с подозрением. С предложением.

«Вот тебе теплица, Лизонька. Рухлядь. Хочешь — оживляй. Докажи, что твои слова чего-то стоят. Не сможешь, значит, фантазерка. Сможешь… тогда поговорим по-другому».

Я погасил лампу. В кабинете стало темно. За окном по-прежнему чернела ночь, но теперь она не казалась такой глухой. Где-то там, в старой оранжерее, под слоем снега и забвения, возможно, спал шанс. На что, я еще не знал. Но было интересно.

Интересно, как на охоте, когда не знаешь, кто выскочит из кустов, но ружье уже наготове.

Завтра. Увидим.

Глава 11

Деловой пакт

(Лиза)

Сон накануне важного разговора — штука предательская. Вместо того чтобы выспаться и собраться с мыслями, я всю ночь проигрывала в голове один и тот же трек под названием «Идиотка, идиотка, идиотка».

Картинки всплывали самые живописные: я размахиваю руками у кадки с капустой, как заправский лектор на сельхоз-выставке. Я сыплю терминами «азот» и «севооборот» с видом слушательницы Высших женских сельскохозяйственных курсов тех времен. И, вишенка на торте, моя гениальная идея про клубнику к Новому году, выпаленная с энтузиазмом первооткрывателя. В теперешнем-то веке.

— Молодец, Лиза, — бубнила я себе, ворочаясь на скрипучем сеннике. — Не постеснялась. Теперь думай, как из этого переплета выбираться.

Утро пришло серое, нерешительное, но голова наконец-то была ясной, а тело послушным. Одевалась я уже на автомате, пальцы ловко справлялись с мелкими пуговицами и тесемками.

Вчера, после всей истории с погребом, я все же осмелилась попросить у Анюты гребень. Девушка принесла мне простую деревянную расческу и пару смущенных советов насчет кос. Война с густыми длинными волосами была долгой и кровопролитной, но я добилась своего: коса, хоть и не идеальная, висела ровно на спине, не расплетаясь и не торча колючим кустом. Это была маленькая, но важная победа над хаосом. Казалось, если уж я смогла укротить эти непокорные пряди, то, возможно, справлюсь и со всем остальным.

Решив, что сидеть в комнате в ожидании приговора худшая из пыток, я осторожно вышла в коридор. Тишина. Спустившись вниз, я застыла в нерешительности у двери в столовую. Оттуда доносился тихий стук ножа и вилки о тарелку.

Сделала глубокий вдох и вошла.

Николай Сергеевич сидел за большим дубовым столом один. Перед ним стояла полупустая тарелка от яичницы, и он доедал кусок хлеба, параллельно просматривая какую-то бумагу. Он выглядел сосредоточенным, деловым, но не мрачным.

Увидев меня в дверях, он на секунду оторвался от листа, кивнул и жестом указал на место напротив.

— Садись. Позавтракай.

Это не было ни сердечным приглашением, ни проявлением особой вежливости. Скорее, констатацией факта: раз ты здесь и на ногах, то стол общий. И это уже было что-то. Шаг в сторону нормальности. Не изгой, не затворник, а… пока не понятно кто. Но хотя бы человек, с которым можно разделить трапезу.

Пелагея, появившись из кухни с подносом, лишь чуть приподняла брови, увидев меня за столом, но ничего не сказала. Ее молчание было красноречивее любых слов: если барин разрешил, значит, так надо. Поставила передо мной тарелку с той же овсянкой, ломоть хлеба и кружку чего-то пахучего.

Пока я осторожно придвигала к себе тарелку, до меня донесся знакомый, успокаивающий аромат: мята, душица, может быть, липа… И что-то горьковатое, возможно, зверобой или тысячелистник. Простой, крестьянский травяной сбор. Мой мозг, привыкший анализировать, тут же отметил: хороший успокоительный и противовоспалительный набор. Я сделала первый глоток: горячий, с легкой сладостью меда.

Ели молча. Тишину нарушал только скрип его пера, когда Николай Сергеевич что-то помечал на бумаге, да тиканье больших стенных часов. Было неловко, но это казалось здоровее вчерашнего леденящего напряжения.

Он отложил перо, допил чай и откинулся на спинку стула, изучая меня.

— Выглядишь бодрее. Ноги слушаются?

— Да, спасибо, — кивнула я. — Гораздо лучше.

— Ладно. Значит, можем поговорить по-деловому. Пойдем в кабинет.

Сердце екнуло, попыталось спрятаться куда-то в районе пяток. Ну что ж. Пришло время платить по счетам. Я проглотила последний кусок хлеба, от которого в горле встал комок, и отправилась на казнь.

Кабинет Николая Сергеевича оказался именно таким, каким и должен быть кабинет думающего помещика: солидным, немного сумрачным и пахнущим табаком, кожей переплетов и спокойной мужской уверенностью.

Я вошла и замерла у порога, не зная, что уместнее: сесть, стоять или сразу начать оправдываться.

Он повернулся. Лицо было серьезным, но без вчерашней ледяной настороженности. Скорее уставшим и решительным.

— Садись, Лиза.

Я осторожно опустилась на краешек жесткого кожаного кресла напротив массивного стола. На столе царил образцовый порядок: стопки бумаг, пресс-папье в виде чугунного медведя, чернильный прибор. И никаких лишних деталей.

Николай Сергеевич прошелся взглядом по мне, будто сверяя с невидимым списком. Потом сел в свое кресло, сложил руки на столе.

— Давай говорить прямо, — начал он без предисловий. Его голос был ровным, деловым. — Я не знаю, кто ты. Откуда. И твоя тайна — пока твое личное дело. Выглядит это все… дико. Барышня с руками белейшими и головой, полной знаний, каких в наших пансионах не преподают. Найдена в лесу, без памяти. Сказка, да и только.

Он сделал паузу, давая словам улечься. Я молчала, сжав пальцы на коленях.

— Но я — не сказочник. Я — хозяин. И привык ценить то, что приносит пользу. А твои вчерашние слова… насчет склада, хранения, этой твоей клубники… — он чуть поморщился, произнося последнее слово, будто оно было ему физически неприятно своей нелепостью. — Они имеют вес. Не болтовня. Ты смотришь и видишь то, мимо чего другие проходят. Это редкость.