Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.

— Ну так что ты предлагаешь, Нестор?

— Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.

— Интересные у тебя взгляды для анархиста, — заметил Сергеев под храп Лютого.

— Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.

— Ну предположим, а что ты предлагаешь?

Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».

— Смотри сам: шахты Донбасса и руда Кривого Рога, промышленность Харькова и Луганска — это хорошо, но это только две опоры, плюс рабочим и шахтерам жрать требуется. А вот если в эту конструкцию добавить хлебные районы Таврической и Екатеринославской губерний, выйдет весьма устойчивое образование. Но только если крестьяне поддержат.

— Ты что, за самостийность?

— Ни в коем случае! Как раз такая республика всем самостийникам дорогу и перекроет!

Проговорили мы до самого утра, как я потом осознал, давил на сталинское построение социализма в одной стране и нечто похожее на «народную демократию». Эдакий крестьянский рай. Уж не знаю, насколько я был убедителен, но Сергеев обещал приехать к нам, посмотреть на деяния Крестьянского союза.

Растолкал Лютого, и пошли мы искать кооператоров, но стоило нам отойти от здания бывшей Городской думы, где ныне разместился Совет, как прямо на Николаевской улице нос к носу столкнулись с Петром Шаровским — тем самым агентом, который предал и продал нашу группу десять лет назад.

Итак, она звалась Татьяной

Июль 1917, Харьков

Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:

— Нестор! Живой! Здравствуй!

Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.

Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.

На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.

— Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, — остановил я доброхотов. — Давай, Петя, побалакаем в сторонке.

Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.

— Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, — процедил я сквозь зубы.

— Нестор, ты о чем? — сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.

Сидор крепко встряхнул его:

— Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!

— Нет, нет!

— Не юли, — выдавил я сквозь зубы, — мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.

— Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!

— За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.

Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:

— Нестор Иванович! Пощади!

Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:

— Где сейчас работаешь?

— В управлении милиции Харькова…

— Шпигун??? — взревел Лютый.

— Нет, нет, делопроизводитель!

— Брешеш, вылупок!

— Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… — чуть не плакал Шаровский.

— Погоди, Сидор.

Я немного подумал — неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…

— Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…

— Меня же ваши убьют! — взвизгнул Шаровский.

— Не ссы, — я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, — не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.

— Меня не отпустят! — заныл Шаровский.

— Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.

Через полчаса мы оставили бледного Шаровского сидеть на лавочке у почтового отделения, напоследок предупредив, чтобы он даже не думал скрываться, иначе я не удержу анархистов.

— Добрый ты, — сплюнул Лютый, когда мы завернули за угол. — Застрелиты гада та й годи.

И как я не старался объяснить товарищу, что нам важнее знать о планах губернских властей, он никак не мог успокоиться, и все еще кипятился, когда мы добрались до кооператоров.

Первоначальное недоверие людей в жилетках и галстуках к двум непонятным типам в смазных сапогах понемногу развеялось, в особенности после появления разъездного экспедитора, отрекомендовавшего нас как представителей Крестьянского союза. Но все чуть было не испортил хрен в пенсне, начавший свысока поучать нас методам кооперирования. У не разрядившего свою злость Лютого чесались кулаки, а я прервал монолог «профессора»:

— Не надо нас учить, лучше помогите материально.

Он поперхнулся, подхватил на лету упавшее пенсне и тут же съехал с темы. Дальше дело пошло веселей, и мы договорились о приезде кооператоров к нам, так сказать, с выездным магазином под оплату зерном. Не перекупщикам же продавать.

Поезда, несмотря на все усилия Временного правительства и Отдела военных перевозок Генерального штаба, еще ходили, но уже не слишком придерживались расписания. Но у нас впереди вся ночь, так что довезут нас до Екатеринослава за семь часов или за девять, без разницы.

Пробившись сквозь лузгавшую семечки толпу у вокзала, лениво внимавшую очередному оратору, мы предъявили бумаги милиционерам и были допущены внутрь. В основном из-за того, что дежурство несла милиция Совета, благосклонная к идейно близким товарищам. Будь то милиция Общественного комитета, еще неизвестно, как обернулось бы.

Поезд живо напомнил мне первый сон — деревянный сверху до низу плацкарт третьего класса, свободная багажная полка, на которую я, как опытный пассажир, немедля забрался и попытался уснуть.

Хрен там.

Мозг штука непредсказуемая, особенно после ковыряний в нем яйцеголовых докторов и академиков из ФЦМН, и вместо сна меня захватила проблема переименований.

Вот, к примеру, город Екатеринослав, куда мы ехали, основан, как нетрудно догадаться, при Екатерине II и назван в ее честь (как и Екатеринодар и еще несколько поменьше). Уже Павел I, сильно не любивший мать, переименовал его в Новороссийск, но Александр I вернул первоначальное имя. Через сто с лишним лет большевики переназвали