Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

На холмы выезжали к семи, пока жара досыпала. Водитель микроавтобуса по имени Джоджо оказался двоюродным племянником администратора отеля — здесь, по-моему, все приходились друг другу роднёй в какой-нибудь степени, — и вёл он с комментариями: слева рисовые поля его дяди, справа церковь, где он венчался, дальше школа, куда ходит его сын, а вон там продают лучший буко-пай на острове — остановимся на обратном пути, мэм, обещаю.

Дорога шла вглубь острова, через деревни и заросли, поднималаясь всё выше, и на смотровую площадку Кармен мы взошли по лестнице в семь сорок, слегка запыхавшиеся и совершенно не готовые к тому, что открылось.

Холмы стояли до горизонта.

Больше тысячи одинаковых, правильных, как будто отлитых в одной форме: зелёные конусы высотой с двадцатиэтажный дом, поросшие короткой травой, и между ними внизу лежали обычные поля, пальмы, дороги, крыши. Утренний туман ещё доживал в низинах, цеплялся за подножия, и холмы вставали из него архипелагом. Ни один нормальный пейзаж так не выглядит. Так выглядит черновик, на котором создатель отрабатывал форму, прежде чем пустить её в серию, — отработал, остался доволен и забыл убрать.

Лера стояла у перил молча — минуту, потом ещё несколько. Я ждал комментариев, комментарии не поступали, и это само по себе тянуло на сенсацию.

— Я думала, на фотографиях обман, — сказала она наконец тихо. — Фильтры, обработка. А тут наоборот. Фотографии — это они ещё поскромничали.

— Через пару недель трава выгорит, и холмы станут шоколадными. Отсюда название.

— Может останемся и подождем? — Она сказала это без пафоса, деловито, как вносят пункт в договор, и я поймал себя на том, что пункт мне нравится.

— Хотите легенду? — предложил снизу Джоджо, когда мы спустились на несколько ступеней. — У нас две. Первая: два великана неделю кидались друг в друга землёй, потом устали и помирились, а убирать поленились. Вторая: великан плакал по умершей любимой, и слёзы стали холмами.

— А наука что говорит? — спросила Лера.

— Наука говорит про известняк и дожди. — Джоджо пожал плечами с лёгким сожалением. — Скучная женщина эта наука, мэм. Я за великанов.

— Я тоже за великанов, — сказала Лера. — Причём за первых. Помириться и не убрать за собой — это очень по-человечески.

Мы простояли на площадке час. Туман сошёл, тени укоротились, холмы меняли цвет с каждым градусом солнца, и уходить не хотелось физически. Джоджо ждал внизу без малейшего нетерпения: по его словам, на этой площадке «все белые ломаются», и торопить сломавшихся — грех.

* * *

Заповедник долгопятов встретил нас табличками «ТИШЕ» на четырёх языках и смотрителем, говорившим шёпотом такой выучки, что хотелось встать по стойке смирно.

— Они спят днём, — прошелестел он, ведя нас по тропе под пологом леса. — Стресс для них смертелен. Без вспышек и резких движений, пожалуйста.

Первого долгопята мы не увидели бы никогда — смотритель указал на него палочкой. На ветке в трёх метрах, обхватив её всеми четырьмя лапками, сидело существо размером с мой кулак, серо-бурое, с хвостом-верёвочкой, и спало. Потом, почуяв нас, оно открыло глаза.

Глаза занимали пол-лица. Огромные, круглые, янтарные, невозможные глаза на крошечной мордочке — они распахнулись разом, как два прожектора, и в них стояло всё возмущение мира, разбуженного в четыре утра телеграммой без повода.

Лера застыла на месте.

— Их осталось мало, — шелестел смотритель. — Территория у каждого своя, самцы кричат ночью так, что не верится в их размер. Этого зовут Бой. Ему одиннадцать лет, у него плохой характер и три подруги.

— Три подруги, — шёпотом повторила Лера. — С таким-то лицом.

— Лицо тут ни при чём, мэм, — серьёзно ответил смотритель. — Территория хорошая.

Она простояла у этой ветки двадцать минут, не шевелясь, сложив руки у груди, и по щеке у неё в какой-то момент проехала настоящая слеза, которую она даже не заметила. Долгопят смотрел на неё, она на долгопята, и Интерфейс показывал мне такой чистоты золото, какого я не видел у неё никогда — без единого пузырька, ровное, глубокое и в чем-то музейное.

— Ген, — прошептала она на выходе, вцепившись мне в рукав. — Я всё поняла. Вот эти глаза — это же я в понедельник, когда ты будишь меня словами «Лер, а где ты дела мои ключи?».

— Похоже. Только он милее.

— Он спит двадцать часов в сутки. Он официально милее. — Она оглянулась на лес с тоской. — Всё, у меня новый пример для подражания. Раньше думала — киты, орлы всякие. Ошибалась. Вот этот товарищ.

* * *

Обед был на реке Лобок, и это был обед из тех, которые вспоминают потом годами — по совокупности обстоятельств, а еда там шла приложением.

Плоская баржа под пальмовой крышей отвалила от пристани и пошла вверх по реке со скоростью пешехода. Река была зелёная в самом дорогом смысле слова: вода цвета бутылочного стекла, по берегам — стены джунглей и кокосовые рощи, наклонённые к воде, как будто пальмы всю жизнь тянулись напиться и застыли. На барже дымился шведский стол — рис, курица на углях, рыба, овощи в кокосовом молоке, бананы жареные и свежие, — и играло трио: гитара, укулеле, маленький бубен и голос, принадлежавший седому мужчине с лицом деревенского учителя математики.

Пели они, разумеется, «Yesterday».

Пели так, что я отложил вилку: без эстрадного нажима, вполголоса, чуть вразнобой и с мягким здешним акцентом — и старая песня про «вчера, когда все мои беды казались далеко» звучала над зелёной рекой замечанием по существу. Лера слушала, подперев щёку, потом посмотрела на меня.

— У тебя опять то лицо.

— Какое?

— Как будто ты эту песню лично заказывал и теперь проверяешь исполнение. — Она улыбнулась. — Хорошее лицо. Оставь.

Еда на барже была простая и правильная: курицу жарили тут же, на корме, на решётке, овощи в кокосовом молоке оказались нежнее любого гарнира из московских ресторанов, а бананы шли и в горячем виде, и в свежем, и Лера проводила их сравнительный анализ с серьёзностью дегустационной комиссии. Мимо проплывали дома на сваях, мостки, с которых женщины полоскали бельё, дети в воде, махавшие нам с той же щедростью, что и везде на этих островах, — всей рукой, всем телом, от души.

Трио тем временем перешло на местные песни, и одна из них — медленная, на тагальском, со словом «махал», повторявшимся в каждом припеве, — заставила Леру спросить у официанта перевод. Официант смутился, подумал и перевёл одним словом: «лав». Лера кивнула с