Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

Я держал лицо ровно, и стоило мне это немалых денег по внутреннему курсу. Чашка в моей руке не дрогнула, чай не расплескался, вопрос «какой марки был у него кабинетный стол» я тоже не задал, хотя аналитик требовал деталей, всех и сразу. Перед глазами у меня сами собой встали зеркально-стальная аура, вкус морской воды и блокнот в потёртой коже. Человек, чья фамилия стояла первой строкой в моём списке серьёзных угроз, сидел позавчера в этом кабинете и предлагал моему отцу дружбу с приложением на подпись.

— Расскажи подробнее, что за бригада была. Имена, клички — что помнишь.

— Клички… — Романов потёр лоб. — Главного у них звали Кабан. Такой, знаешь, с шеей шире головы, приезжал на девяносто девятой вишнёвой. Он и разговаривал. Остальных не помню, мелькали. Держали они тогда, как позже выяснилось, пол-района: рынок, автостоянки, ларьки, шиномонтажки, а нас, производственников, доили выборочно. Про Кабана потом в газете писали, когда посадили. Тамара, сестра, даже вырезку хранила — она у меня в бумагах, наверное, до сих пор где-то лежит, она всё хранит.

— И что было после заявления? — спросил я ровно.

— Три недели тишины. Я уже думал — всё, зря ходил, надо продавать цех. А потом ребята эти разом исчезли, всей бригадой. Позже узнал: взяли их, посадили. Кого-то, говорили, чуть ли не стреляли при задержании. — Он развёл руками. — Я тогда к Орлову с коньяком пришёл, благодарить. Он коньяк не взял. Сказал так со значением: работа у нас такая, Дмитрий Андреевич. Но вы моё внимание запомните. Может, и я когда-нибудь к вам обращусь по-соседски. — Романов покрутил чашку. — Вот и обратился. Через двадцать девять лет.

— Что конкретно он предложил?

— Оборотный заём на развитие под смешной процент, почти даром, плюс совместное участие в трёх тендерах: у него, говорит, административный ресурс, у меня производство и допуски. И опцион: если сработаемся, он входит в долю, четверть компании, по оценке «дружеской, не рыночной». — Дмитрий перечислял размеренно, по-инженерному, и только пальцы на чашке выдавали, что каждое слово он с позавчера обкатал в голове раз по сто. — По отдельности всё звучит разумно, Гена. Вместе — это поводок. Я это вижу. Но я ему обязан, понимаешь? И обязан не деньгами, деньги я бы вернул. Судьбой обязан. Если бы не он тогда, не было бы «РомТеха», да и меня самого, пожалуй, не было бы. Как отказать человеку, который тебя по-сути спас, — и не стать при этом свиньёй?

Он посмотрел на меня через стол, немолодой человек с моей горбинкой на носу, и в глазах у него стоял вопрос, с которым не ходят к юристам.

— Дай мне сутки, — сказал я. — Пока просто тяни время: ответов не давай, бумаг не подписывай, первым не звони и встреч не назначай. Если позвонит сам — ты думаешь, советуешься с юристом, у тебя тендер горит, любой предлог. Сутки, Дмитрий. Завтра к вечеру я приеду со своими соображениями.

— Соображения — это хорошо. — Он попытался улыбнуться. — А думать-то ты о чём будешь? Тут думай не думай, расклад простой: или должник, или свинья.

— Вот об этом и буду, — сказал я. — О раскладе. Мне он простым не кажется.

— И вот ещё что, — добавил он уже у двери, придержав меня за локоть. — Тамара приезжает в субботу. Я ей про эту историю ни слова, сам понимаешь, незачем ей переживать лишнее. А вот познакомиться бы вам — было бы здорово.

— Хорошо, Дмитрий я очень постараюсь в выходные заскочить к вам.

На этом и распрощались.

До машины я дошёл быстрым шагом, сел, но мотор заводить не стал. Посидел, глядя на вечернюю Профсоюзную. Аналитик внутри работал на полных оборотах и упирался в ту же стену, что до отпуска: в девяносто седьмом Орлову неоткуда было геройствовать бескорыстно, а районные банды не исчезают всей толпой от одного заявления районному майору. В этой истории был шов, я чувствовал его пальцами, как чувствуешь шпаклёвку под свежей краской на битой машине. Но чтобы найти шов, нужен был кто-то, кто помнит те годы не по газетам: по именам, по дворам, по кличкам, по слухам, которые тогда ходили между людьми.

Лере я позвонил с парковки.

— Лер, сегодня меня не жди. Поеду к бабушке в Дубки, заночую там, вернусь завтра.

— К бабушке — это святое. — На фоне у неё шуршали бумаги и чьи-то голоса: совещание досиживало последние минуты. — Гостинцы возьми, там в шкафу скатерть из ткани т'налак, пакет с манго и печенье это кокосовое. И магнит! Магнит с долгопятом — бабушке, я его для неё везла.

— А говорила — себе.

— Я говорила «посмотрим». Всё, целую, у меня тут поставщики недоплаканные. Бабушке привет, Алисе — поклон.

Она отключилась раньше, чем я успел удивиться тому, как естественно в её картине мира Алиса встала в один ряд с живыми членами семьи. Впрочем, в бабушкиной картине мира Алиса стояла там уже давно.

Я завёл мотор и вырулил на трассу. Дома у Леры я забрал гостинцы и поехал на юг.

Симферопольское шоссе к вечеру подсохло после дневного дождя, и машин было немного. Я ехал на сквозь длинные майские сумерки, мимо полей, где уже вовсю зеленело, и раскладывал по полкам день, который начинался с мангового острова в банковском приложении, а заканчивался фамилией Орлов в отцовском кабинете. Жизнь моя умела менять жанры без антракта, к этому я успел притерпеться. Новым было другое: теперь в этих жанрах играли люди, за которых я отвечал.

Глава 7

В Дубки я въехал на закате. Солнце садилось за дальний лес, деревня стояла в косом золотом свете, пахло дымком чьей-то бани, и у колодца две соседки обсуждали что-то важное, судя по жестикуляции — международное. Бабушка встретила меня на крыльце, в наброшенном на плечи платке, и обняла так, будто я вернулся с зимовки.

— Загорел-то, загорел! Максимка, тебя хоть в кино снимай. Проходи, у меня картошка томится и огурчики новые, первые с парника.

Следующий час принадлежал ей полностью, и я отдал его с удовольствием. Мы сидели на кухне под жёлтым абажуром, я рассказывал про остров: про Розу с её соусом, про Германа Аркадьевича с его ариями, про черепаху, про светящуюся воду. Бабушка слушала, подперев щёку, ахала в правильных местах и на светящейся воде прищурилась:

— Это ж надо. Море, значит, само светит. А