Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

что он не даст ему рычага и не потребует залога. Тендеры — пожалуйста, но через отдельное юрлицо, где его административный ресурс работает на нас, а рисков для «РомТеха» ноль. А когда он потянется за долей — на столе окажется папка: газетные архивы, судебная хроника, даты, фамилии. И тихий вопрос: Вадим Сергеевич, а что именно вы сделали в сентябре девяносто седьмого? Вопрос без всякого суда, для его личной картотеки. Человек, который тридцать лет надеялся на фальшивый долг, больше всего на свете боится, что об этом узнают те, кто его боится. Репутация — его оборотный капитал. Вот за неё и возьмём.

Про папку я говорил отдельно и медленно, потому что папка была сердцем схемы. Собрать её следовало безупречно: исключительно открытые источники, копии с пометками, где лежат оригиналы, и нотариально заверенная опись у Ройтмана — на случай, если Орлов решит, что проблема исчезает вместе с носителем. Показывать — без свидетелей, без записи, вторым экземпляром, из рук не выпуская. И без единого слова угрозы: пусть сам достроит. Люди его профессии достраивают быстро.

— Подмять его, — закончил я. — Его же методом. Когда-то он вошёл в твою жизнь на чужой заслуге; теперь его собственная ложь откроет нам дверь в его планы. И дальше он работает на «РомТех», сам того не понимая, пока нам это выгодно.

Романов слушал меня, не перебивая, и лицо его по ходу рассказа менялось: сначала на нём проступил узнаваемый инженерный азарт — красивая схема, всё сходится. Потом, ближе к финалу, азарт стал гаснуть, и на его место поднялось другое. Он молчал с минуту после того, как я закончил. Потом сказал — негромко и твёрдо:

— Нет.

— Что именно нет?

— Так — нет. — Он сел напротив меня, и сапфир его выровнялся в плотную, непрошибаемую гладь. — Кинуть кидалу я могу, Гена. Отказать ему, судиться с ним, воевать через юристов, в глаза ему сказать, что он врун и вор, — могу и, пожалуй, теперь должен. Но то, что ты рисуешь… Это ж мне надо будет год, два жать ему руку. Улыбаться. Сидеть с ним за столом, зная всё, и играть дурачка-должника. Врать каждым словом, каждым рукопожатием, каждым чаем, каждым «рад видеть, Вадим Сергеевич». — Он покачал головой. — Кидать — это одно, сынок. А вот так, врать в глаза месяцами — это другое ремесло. Я ему не обучен и обучаться не хочу. Я так не смогу жить, понимаешь? Я себя за завтраком видеть перестану.

— Пойми меня правильно. — Он подался вперёд, и голос его смягчился. — Схема твоя красивая. Страшно красивая, я таких и в девяностые не видел, а я много чего видел. И я тебе за неё благодарен, честно. Ты за сутки сделал для меня больше, чем… — он махнул рукой, не договорив. — Но исполнять её должен человек с другим устройством. У меня внутри токарный станок, Гена: я по прямой работаю. Начну крутить твои кривые — запорю деталь и руку себе отхвачу.

Слово «сынок» он сказал в середине этой речи, — и, кажется, сам не заметил. А я сидел напротив, смотрел в его упрямые глаза и молчал, потому что возразить мне было нечем, а согласиться я не мог.

Он был прав в своём мире, где враньё — это ремесло, которому порядочный человек не обучен. И он даже не догадывался, что его собственный сын живёт в этом ремесле безвылазно: школьный английский для любимой женщины, ютуб на все неудобные вопросы, чужое имя для всего остального мира — и считает это ценой выживания. Упрёк, которого Дмитрий Андреевич не произносил и не мыслил, всё равно попал в меня целиком, как попадает рикошет.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай поправку к схеме. Ты работаешь по прямой: производство, тендеры, юристы, всё честно и в открытую, как ты умеешь. А кривые беру на себя я. Переговоры с ним веду я — как твой представитель по развитию, как представишь меня — тут тебе решать, но помощники в бизнесе никого не удивляют. Улыбаться, жать руку и играть в долгую с Вадимом Сергеевичем буду я, у меня к этому ремеслу, так вышло, есть способности. Тебе останется одно: не мешать и не проговориться.

Романов смотрел на меня долго. В сапфире шла борьба, которую я видел до последнего оттенка: облегчение — потому что предложенное снимало с него самое непосильное, и стыд — ровно потому же. И поверх всего этого поднималась отцовская тревога, старая, как мир: во что я втягиваю своего обретенного сына.

— А ты, значит, сможешь, — сказал он тихо. — Год смотреть в глаза и врать.

— Смогу.

— Вот это меня и пугает, Гена. Не Орлов. — Он сцепил пальцы. — Откуда в тебе это умение, я не спрашиваю, у нас уговор. Но я не хочу, чтобы ты за мой цех платил такую цену. Совесть — она как ресурс двигателя: не восстанавливается, только вырабатывается.

— Дмитрий, — начал я. — Моя цена…

Договорить мне не дал телефон.

Он зазвонил на столе между нами — старомодным громким звонком, от которого мы оба вздрогнули. Романов взял аппарат, посмотрел на экран и поднял на меня глаза. Лицо его изменилось.

На экране стояло: «Орлов В. С.».

Пара дней истекала только завтра. Этот человек и здесь пришёл на день раньше срока.

Телефон звонил и звонил, и звук его заполнял кабинет, как вода. Романов держал трубку на ладони и смотрел на меня, и в глазах его был вопрос, а времени на ответ оставалось пару гудков.

Я кивнул на телефон.

— Возьми, — сказал я тихо. — Ничего не решай, ни на что не соглашайся, слушай и обещай подумать. И, Дмитрий… — я поймал его взгляд и держал. — Улыбайся голосом.

Глава 8

Телефон дозванивал третий гудок, когда Романов поднёс трубку к уху.

— Слушаю, Вадим Сергеевич.

Голос вышел почти ровный. Выше обычного на четверть тона, и эту четверть услышал бы либо родной человек, либо тот, кто видит собеседника целиком. Я подходил по обеим статьям сразу.

Орлова слышно не было. Трубку отец прижимал плотно, по-стариковски, и до меня долетал только глухой рокот, похожий на работу дизеля за стеной. Зато самого Романова я видел без помех. Сапфировая толща, которая за наш разговор успела улечься, снова пошла мутными слоями. По верхнему краю тянулась тонкая серая нитка, и Интерфейс подвесил над ней тег, не дожидаясь запроса: «СТРАХ ОШИБИТЬСЯ».

Я придвинул к себе его рабочий блокнот, выдернул из стакана карандаш и написал крупно, печатными буквами: