Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Лежали — получается, что шестнадцать лет. Куплено было около пяти десятков монет, по цене они тогда шли дешевле чашки кофе.

Она отставила бокал. Я почти слышал, как у неё в голове щёлкает калькулятор, и калькулятор этот был быстрее моего.

— Гена. Пятьдесят биткоинов — это же…

— Это ангар, Лер. Плюс подушка на пару следующих лет. Я вывел только часть, нужно было схему прощупать. Вспомнил я про них год назад, а обналичил только сейчас, на Филиппинах. Потому и Манила. Потому и «скучные дела», с которых я возвращался серый.

— Так. — Она подняла ладонь. — Стоп. Дай я задам вопросы по порядку, иначе лопну. Почему нельзя было продать здесь? Есть же биржи, обменники, что там ещё у вас, гаражных инвесторов.

— Здесь у меня ИП и расчётный счёт в российском банке. Любое поступление с пометкой «крипта» — и привет, сто пятнадцатый федеральный закон. Счёт замораживают, начинаются письма счастья: подтвердите происхождение, обоснуйте экономический смысл. Полгода объяснительных без гарантии результата. Банку проще похоронить клиента, чем разбираться.

— Допустим. Биржа с верификацией?

— Паспорт у меня один, и светить его я не хочу. Есть люди, которым очень интересно, чем живёт таксист Петров. Появись в их поле зрения таксист Петров с десятью биткоинами — интерес вырос бы до нездорового. Мне лишнее внимание вредно, пойми правильно.

— Понимаю. — Она сказала это без улыбки. — Дальше. Налоги.

— Ройтман уже считает. Задекларирую как доход, заплачу и буду спать спокойно. Бумажный след я себе оставил: история покупки, выписки, договор, пусть и электронный. Если кто-то когда-то спросит, откуда деньги на ангар, у меня будет папка, а в папке порядок.

— Значит, схема серая, но с белой подкладкой. — Лера покрутила бокал за ножку. — А в Маниле? Только честно. Ты вернулся оттуда с таким лицом, что я несколько дней думала про худшее.

— В Маниле был обменщик, у обменщика были долги, а у долгов были коллекторы с местным колоритом. Один день вышел нервный. Подробности расскажу, когда сам перестану вздрагивать, ладно? Скажу главное: все обязательства передо мной исполнили до копейки. Там, знаешь ли, есть одна местная вещь — слово. И они им очень дорожат.

Она молчала долго, секунд двадцать. Янтарь ходил волнами, поверх него проступала прохладная лазурь, и на языке у меня стояла чистая вода пополам с мёдом. Интерфейс считал с нее явное облегчение.

— Значит, ангар — это биткоины, — подытожила она наконец. — А я всё гадала: почка или душа.

— Душа дороже. Её я приберёг.

— Смешно ему. — Лера отпила вина. — Так, слушай моё частное определение. Первое: спасибо, что сам. Ты не представляешь, насколько это меняет дело. Второе: больше никаких обменников в подворотнях, даже манильских, даже с людьми слова. В следующий раз — юристы, эскроу-счёт и я. У меня в банке целый отдел по внешнеэкономическим операциям, они скучные, занудные, и ровно за это им платят. Третье… — она прищурилась, — больше десяти лет держать такие деньги в носке и молчать. Ты чудовищно терпеливый человек, Петров. Это комплимент и жалоба одновременно.

— Принимаю в обеих формулировках.

Суп, кстати, оказался съедобным и даже лучше: бордовый цвет ему шёл. Мы доели, перебрались в гостиную, и Лера ещё дважды возвращалась к теме — уже без допроса, с чистым любопытством: как устроен кошелёк, что такое сид-фраза, почему потерянные монеты пропадают навсегда. Отвечал я осторожно, по учебнику для чайников. Знания таксиста Петрова имели право быть глубокими ровно на одну прочитанную книжку.

Потом настала её очередь отчитываться, и я узнал новости с Полянки. очередная партия шла по графику, склад в Чехове переставал вмещать ткань, и Лера прикидывала второй. Про Ингу она сказала два предложения, оба ровным голосом: доступы урезаны до витрины, ведёт себя образцово. Ровный голос меня и насторожил.

— Образцово — это как?

— Это подозрительно, Ген. Раньше она в любую щель влезала с инициативой, а теперь сидит тихо и улыбается. Люди так себя ведут, когда уже нашли выход и досиживают до удобной даты. Володя присматривает, я жду. — Лера пожала плечами, и по янтарю прошла короткая стальная нитка. — Знаешь, чему меня научила эта история? Внезапной ревизии. Я теперь на всех смотрю и спрашиваю себя: а что я об этом человеке знаю сама, своими глазами, без чужих слов. Отрезвляющее упражнение, рекомендую.

— Упражнение хорошее, — согласился я и постарался, чтобы голос остался небрежным.

Про то, каким результатом закончится такая ревизия на мне, думать не хотелось. Я честно отложил эту мысль в ящик с надписью «позже» и придавил сверху чайником.

Внутри тем временем работали весы. Одним враньём стало меньше, и дышать сделалось ощутимо легче. Осталось главное враньё, несущая стена всей конструкции. Её так, за супом, не разберёшь: потянешь кирпич — сложится весь дом. Я смотрел, как Лера держит бокал, и думал, что когда-нибудь всё-таки потяну. Позже. Когда пойму, с какой стороны у этой стены дверь.

Телефон завибрировал в кармане ближе к одиннадцати. Ройтман писал в своём фирменном телеграфном стиле:

«Геннадий, среду отменяю, у меня внеплановый процесс, не спрашивайте. Четверг, 11:00, Тверская. По вашему семейному делу появились мысли, готовьте сорок минут и всю правду. И новость по Елене Д.: суд назначен, предварительное — двадцать девятого. Подробности лично. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды и убрал телефон. Лера, не оборачиваясь, спросила от окна:

— Судя по лицу, завтра у тебя опять интересный день?

— Четверг. Четверг обещает быть интереснее.

Как выяснилось позже, я угадал ровно наполовину. Интересного в четверге оказалось столько, что часть его я провёл в подвешенном состоянии. В прямом смысле слова.

Глава 9

Дорогу до Москвы я потратил на подготовку доклада. Излагать Ройтману историю тридцатилетней давности следовало плотно, без лирики: этот человек брал деньги за час и презирал воду в чужой речи так же искренне, как в собственной. Я разложил материал по узлам: девяносто седьмой год и заявление, пролежавшее в столе; сентябрьская операция федералов и газетный след; тридцать лет фальшивого долга, ну и нынешнее предложение Орлова и распределение ролей, при котором врать буду я, а отец останется честным. К Варшавке доклад был готов, отрепетирован и хронометрирован. Старые навыки не ржавеют: совет директоров я когда-то готовил примерно так же, только пробки были другие.

Четверг начался с борьбы за парковку. Тверская в одиннадцать утра свободных мест не держит принципиально, и я, сделав два круга по переулкам, втиснул «Кию» между «Геликом» и мятой «Газелью» с надписью «Доставка счастья». Сочетание показалось мне символичным: вся моя нынешняя жизнь парковалась примерно