Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Пусть строят. Скажи, что нашла дешёвую логистику.

— Я так и сказала! Не поверили. Говорят, у меня лицо, как будто логистика бесплатная.

Вниз я поехал на лифте. Решение выглядело невинно: лестница в особняке была парадная, но узкая, а лифт — новенький, зеркальный, с табличкой о последнем техосмотре. Табличке я поверил. Диагност называется.

Между третьим этажом и вторым кабина мягко дёрнулась и встала. Свет мигнул, погас, и вокруг наступила полная, вагонная темнота.

— Приехали, — сказал я вслух.

Голос прозвучал буднично, и это меня приободрило. Я нащупал панель, надавил на кнопку первого этажа. Без результата. Кнопка вызова диспетчера под пальцем утопилась с честным щелчком, динамик над ней отозвался шорохом и замолчал навсегда. Я достал телефон. Экран вспыхнул ослепительно, как прожектор, и сообщил мне удивительное: сети нет. Столбик индикатора показывал одну палку, которая на глазах передумала и исчезла. Интернет отсутствовал как явление. Звонок Лере оборвался, не начавшись, с коротким «сеть занята». Сообщение повисло с часиками.

Центр Москвы. Пятьсот метров до Кремля. Связи — как на дне Марианской впадины.

Я посветил фонариком по кабине. Зеркала отразили мужчину в приличной рубашке, с филиппинским загаром и выражением глубокой задумчивости на лице. Мужчина выглядел как человек, у которого всё под контролем. Мужчина врал.

Тело отреагировало раньше головы, как это у нас с ним заведено. Плечи свело, дыхание укоротилось, и откуда-то из глубины поднялась глухая, дословесная тоска замкнутого пространства. Я знал её источник. Гена двадцать лет крутил баранку по открытым трассам, зато Макс однажды остался без воздуха на двадцати трёх метрах глубины, и той истории моя нервная система не простила до сих пор. Смешной парадокс: тонул один, а клаустрофобия досталась обоим.

— Тихо, — сказал я нам обоим. — Здесь воздуха на сутки. Здесь второй этаж, под нами люди, над нами люди. Это Полянка, а не атолл Баа.

Помогло средне. Тогда я сел на пол — в зеркальном лифте это выглядело, наверное, величественно — и провёл инвентаризацию ресурсов. Телефон с фонариком и без связи. Визитки «Диагноста», семнадцать штук. Ключи. Жвачка. Интерфейс, от которого в лифте пользы, как от подзорной трубы в чулане: моя замечательная способность читала людей, а единственным человеком в радиусе действия был я сам. Себя я и без спецэффектов читал неплохо: страница первая — хочу выйти, страница вторая — см. страницу первую.

Оставался самый древний инструмент связи. Я развернулся и постучал в дверь кулаком. Три раза, потом ещё три. Звук вышел солидный, гулкий, двери отозвались железным эхом куда-то в шахту.

— Э-эй! Есть кто живой! Лифт застрял!

Шахта промолчала. Я выждал минуту и повторил. Потом ещё раз, уже с интервалами покороче, — и на этом присел обратно, потому что колотить без остановки означало сорвать голос за десять минут и оглохнуть самому.

Время в темноте течёт особенным образом: его становится много, и всё оно лишнее. По ощущениям прошло полчаса, телефон утверждал, что одиннадцать минут. Я успел передумать кучу полезного. Про то, что в прошлой жизни этот эпизод стоил бы кому-нибудь должности: один звонок помощнику, и через семь минут прибыла бы бригада с шампанским в виде извинений. Про то, что деньги — это, по сути, договор об очерёдности: тебя чинят первым. Здесь, между этажами, договор не действовал. Здесь действовала физика, а физике безразлично, сколько у тебя биткоинов.

На двенадцатой минуте — по телефонному времени — снаружи зашаркало.

— Хосспади, — сказал женский голос с той стороны. — Кто тут бухает в шахте?

— Никто не бухает! — Я вскочил. — Я в лифте застрял! Между вторым и третьим!

Пауза. Шарканье приблизилось.

— А чего вы туда полезли-то?

Вопрос был из разряда философских. Я честно подумал над ответом.

— Понадеялся на технику.

— А-а, — с пониманием протянул голос. — Ну сидите, не колотите только. Я щас Пал Семёныча кликну, техрабочего. Он с обеда придёт минут через двадцать. Или через сорок, как борщ пойдёт.

— А побыстрее никак? Может, аварийную службу?

— Так Пал Семёныч и есть аварийная служба, — логично ответил голос, и шарканье поплыло прочь.

— А вас как зовут⁈ — крикнул я вдогонку. Живой голос за дверью терять не хотелось.

— Зина! — донеслось уже издали, и я невольно улыбнулся в темноте. Мир любит такие рифмы: сидишь в западне, а спасать тебя идёт тёзка твоей бабушки.

Ожидание я решил провести с пользой и устроил себе сеанс дыхательной гимнастики: четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Технику эту мне когда-то ставил инструктор по фридайвингу на Бали — за очень отдельные деньги и с очень отдельным пафосом. Он говорил: «Максим, паника живёт в выдохе, который вы себе не разрешаете». Тогда я счёл это дорогой болтовнёй. Сейчас, на полу лифта, болтовня работала безотказно, и я мысленно поблагодарил за ту науку.

Между седьмым и восьмым циклом пришла непрошеная мысль про Кирюшу — мальчика, который слышал брусчатку через колёса. Он жил в мире, где вибрация и ритм значили больше слов, и мир этот его не спрашивал, удобно ли ему. Я просидел в чужом для себя мире час, и меня уже потряхивало. Кирюша держался в нём годами и находил, чему улыбаться. Выносливость бывает очень разного калибра, подумал я. Моя — так, любительская.

Ещё вспомнился Токио, две тысячи восемнадцатый год, отель в Гиндзе. Там лифт застрял на сорок секунд, и за эти сорок секунд успело случиться следующее: голосовое оповещение на трёх языках, звонок менеджера мне на мобильный, извинения, комплимент от отеля в виде президентского люкса и бутылки, письмо генерального управляющего. Сорок секунд неудобства. Здесь шёл сорок пятый час… ладно, сорок пятая минута, а из сервисов мне достались Зина и надежда на борщ. И вот что странно: токийскую историю я забыл на следующий день, а эту, я уже чувствовал, буду рассказывать годами. Комфорт не запоминается. Запоминается Зина.

Я сполз обратно на пол и засмеялся. Смех в зеркальном лифте звучит стереофонически, рекомендую… хотя нет, никому ничего не рекомендую. Просто смеялся: над «щас кликну», над борщом, от которого зависела моя свобода, над всей конструкцией мироздания, которая с одинаковым равнодушием подвешивает между этажами миллиардеров и таксистов. Особенно если это один и тот же человек.

Пал Семёныч пришёл еще через пять минут — борщ, судя по всему, пошёл хорошо. Он погремел щитком в шахте, поругался на «энергетиков, которые опять чего-то жгут на подстанции», сообщил мне через двери, что «свет дали по всему дому, а