Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

Между делом мы добили и закупку, которую откладывали две недели. Под кузовной цех ушёл споттер с набором обратных молотков и инфракрасная сушка, под шиномонтаж — третья головка на станок и расходники ящиками, под общую яму — второй набор стоек. Отдельным пунктом я согласовал давно выпрошенный Толяном эндоскоп: копеечный по меркам списка прибор, о котором он говорил с придыханием. «Шеф, я с ним в цилиндры смотреть буду, как ты сквозь капоты». Сравнение мне польстило и одновременно кольнуло: мой способ смотреть сквозь капоты расходников не требовал, зато брал оплату мигренью.

* * *

Экскаватор пришёл на площадку ещё во вторник, а сегодня у дальнего угла стояли два миксера, и бригада подрядчика заканчивала с опалубкой первого сегмента. Идею со стройкой очередями подсказал сам прораб, мужик тёртый и немногословный, по фамилии Крылов.

— Смотрите сюда. — Он развернул передо мной план площадки, разлинованный от руки на три части. — Обычно как делают: копают весь контур разом, льют разом, месяц у вас тут лунный пейзаж, машины не заедут, клиенты разбегутся. Я предлагаю захватками. Делим фундамент на три очереди. Первая — дальний угол, вам он не мешает. Залили, выдержали, перешли на вторую, переставили заезды. Сервис пашет всё время, стройка ползёт рядом.

— Минусы?

— Дороже процентов на семь: перегоны техники, лишние швы, геодезист три раза вместо одного. И по срокам длиннее недели на две.

— А если разом?

— А если разом, вы месяц торгуете воздухом. — Крылов пожал плечами. — Считайте сами, у вас глаза считающие, я вижу.

Считать было нечего: неделя простоя сервиса съедала в разы больше семи процентов сметы. Я согласился не торгуясь, и мы ударили по рукам — у Крылова ладонь оказалась шершавая, как опалубочная доска, а на вкус рукопожатие отдало сухой известью и ровным, без единой трещины, спокойствием. Людям с таким спокойствием я доверял объекты охотнее, чем людям с портфолио.

Мы с Палычем стояли у края котлована и смотрели, как первый миксер задирает лоток и бетон тяжёлой серой лентой ползёт в опалубку. Рабочий вёл по нему глубинным вибратором, и поверхность вздрагивала, оседала, выравниваясь.

— Марку проверял? — спросил Палыч, не поворачивая головы.

— Триста пятьдесят, с паспортом. Накладную сфотографировал, конус мерили при мне.

— Молодец. — Он помолчал. — А зазор между арматурой и опалубкой мерил? Защитный слой?

— Прораб мерил.

— Прораб. — Палыч извлёк из кармана складную рулетку, крякнул и полез к опалубке. Бригада посторонилась: за три дня они уже усвоили, что этого пенсионера проще пропустить, чем переспорить. Вернулся он удовлетворённый. — Сорок два миллиметра. Жить можно. Я на «Металлисте» за тридцать пять премии снимал, между прочим. Защитный слой — это как совесть: снаружи не видно, а держится всё на нём.

Бетон шёл, миксер урчал, и я поймал момент, ради которого, наверное, и стоило всё затевать. В прошлой жизни я открывал производства с оркестрами. Красные ленты, губернаторы с ножницами, фуршет на триста персон, пресс-релизы на четырёх языках. Ни на одном из тех открытий у меня не перехватывало горло. А тут — серая лента бетона, четыре мужика в заляпанных робах, Палыч с рулеткой, и горло перехватило, да так, что пришлось откашляться и сделать вид, что пыль.

Разница была простая и объяснялась без интерфейса. Те заводы строил капитал, нанявший меня следить за собой. Этот ангар строили десять биткоинов, вдова с сосцесятми, пацан с пеногенератором и монтировка, подброшенная в небо. Здесь всё было моё, вплоть до защитного слоя.

* * *

На Ворошилова я приехал в девятом часу, и двор встретил меня так, будто я и не уезжал: тополя, лавочка, чей-то велосипед у первого подъезда. Моё отсутствие уместилось у двора в одно пожатие плеч.

В подъезде, на первом же пролёте, щёлкнул замок сто третьей квартиры. Тамара Ильинична обладала слухом пограничника: своих она распознавала по шагам через дверь.

— Геночка! — Дверь распахнулась, и следом из неё вылетело тридцать килограммов ликования. Барон встал передними лапами мне на грудь, едва не снеся с лестницы, и принялся вылизывать всё, до чего дотягивался: подбородок, ухо, воротник. Интерфейс погас разом, как выключенный, и в наступившей блаженной тишине остались только собачье дыхание и стук хвоста по перилам. — Барон! Фу! Совсем одичал без тебя… Ну-ка дай на человека посмотреть.

Она отодвинула пса и оглядела меня с ног до головы.

— Загорел-то как! То-то я смотрю. Виталик говорил, ты в отпуске был, а я думаю: что за отпуск такой длинный. Хорошо отдохнул?

— Хорошо отдохнул, Тамара Ильинична. Море, солнце. Вот, вернулся.

— И правильно, что вернулся. Дом без хозяина скучает, я всегда говорила. — Она поджала губы, и я увидел, как за её спиной в прихожей аккуратной стопкой лежат газеты — мои, из моего ящика, забранные и сложенные по датам. — Почту твою я прибрала, а то торчит из ящика, только жуликов дразнить. Заберёшь потом. Ты ужинал? У меня котлеты.

— Ужинал, честное слово. — Котлетный вопрос в этом подъезде был вопросом силы, и держаться следовало твёрдо. — Спасибо вам. За почту, за всё.

— Да что там. — Она махнула рукой. — Береги себя, Гена.

Я потрепал Барона за ухом — пёс зажмурился и привалился к моей ноге всем весом, — и поднялся на свой третий.

Квартира открылась знакомо, с двойным поворотом тугого замка. Я щёлкнул выключателем и постоял в прихожей. Всё стояло на местах: диван с пружиной, накрытый топпером, телевизор с пультом в полиэтилене, кактус на подоконнике — живой, разумеется, и, кажется, даже подросший назло обстоятельствам. Пахло нежилым: пылью и старыми обоями.

И было пусто.

Пусто оказалось не в квартире — в квартире-то как раз всё было, — пусто оказалось в самом воздухе. Я прошёл на кухню, сел за стол с клеёнкой в подсолнухах и понял, чего не хватает. Не хватало чужих шагов за стеной комнаты. Чайника, поставленного не мной. Голоса, который из другого угла дома спрашивает, буду ли я ужинать, и не дослушивает ответ. Время у Леры перекалибровало мне норму тишины: моя собственная, холостяцкая обжитая тишина стала мне велика, как чужая куртка.

Я хмыкнул. Дожил, Викторов: получил обратно дом и первым делом заскучал по шуму.

Ноутбук лежал там, где я его оставил, в ящике под телевизором. Я забрал его, вернулся на кухню, и тут телефон ожил. Романов. Голос у него был собранный, с новой, незнакомой мне деловой пружиной.

— Гена, докладываю. Сегодня звонил Вадим Сергеевич. Сам, до понедельника не дотерпел. Я, как учили: улыбался голосом, ничего не решал.