Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Вы там как вообще? — спросил он в порядке сервиса. — Воды не надо? Могу в щёлку просунуть трубочку.

— Спасибо, продержусь. Вы мне лучше скажите: часто он так?

— Кто, лифт-то? — Пал Семёныч задумался с хозяйской основательностью. — Да как сказать. При мне — раза четыре. До меня, говорят, чаще. Так что вам, считайте, повезло: попали в период стабильности.

Период стабильности. Я записал формулировку в копилку — рядом с «системой мотивации» бара, где платят, если люди досидят. Русский язык на моих глазах порождал определения точнее любой аналитики.

Механик ехал «с объекта на Ордынке». Ехал он так, как ездят все механики всех времён: неторопливо и с достоинством.

К исходу часа моего заключения снаружи наконец залязгало по-деловому. В щели между створками появился ломик, двери разъехались, и в проёме, на уровне моей груди, возник мужик в спецовке с налобным фонарём.

— О, — сказал он, оглядев меня. — Живой, сухой. А то в прошлом месяце на Якиманке дама три часа просидела, так мы её выносили вместе с истерикой. Прыгайте, тут невысоко.

Я спрыгнул на площадку второго этажа и с наслаждением расправил плечи. Свобода на вкус оказалась пыльной и прекрасной.

— Долго он у вас так развлекается? — Я кивнул на лифт.

— Так с зимы чудит, — охотно поделился механик. — Плата у него глючная, мы её уже три раза протирали. Заказчику говорим: менять надо. А заказчик говорит: диагностируйте дальше, замена дорогая. Вот и диагностируем. Четвёртый месяц.

Я достал визитку и протянул ему.

— Держите. «Диагност», Серпухов. Мы, конечно, по машинам, но подход у вас родной: у нас тоже полгорода просит «посмотреть, только чтоб бесплатно и навсегда». Будете в наших краях — заезжайте, хоть посмеёмся.

Механик прочитал, хмыкнул на слогане.

— «Видим насквозь». Солидно. А лифты берёте?

— Лифты у нас сами кого хочешь берут. В заложники.

* * *

Лера перехватила меня на лестнице — сбежала с третьего этажа, деловой костюм при этом сидел на ней как ни в чём не бывало, а вот лицо смеялось уже открыто.

— Нет, ну ты даёшь. Маша видела в окно, как во двор заходил лифтёр, и говорит: а это не к вашему ли? Я звоню — ты недоступен. Ташкент слушал одним моим ухом, вторым я слушала Пал Семёныча в коридоре. Он всем рассказывал, что «мужик в лифте попался спокойный, культурный, а механик добавил, что не то что дама с Якиманки».

— Передай Пал Семёнычу, что мужик оценил борщ по достоинству. Выдержанный борщ, минут на сорок.

— Кошмар какой. — Она отсмеялась и посерьёзнела. — Слушай, а правда, ты как? Час в тёмной коробке — это не шутки.

— Нормально. Пообщался с интересными людьми через дверь, пересмотрел приоритеты, полюбил лестницы. Лер, мне ехать надо, я и так на час выбился. Вечером приеду, всё по плану.

Она проводила меня до дверей, и уже на пороге сказала вслед:

— Между прочим, ты первый известный мне мужчина, который застрял в лифте и не рассказывает, как он там всё починил голыми руками.

— Чинить лифт изнутри — это как учить пилота через дверь кабины. Я стучал. И стучал виртуозно.

В машине я первым делом глянул на пропущенные. Лера, четыре штуки. Толян. И номер без подписи, который я знал наизусть и в контакты принципиально не заносил. Захаров.

Захарову я перезвонил, отъехав от Полянки и встав у набережной. Разговоры с этим человеком требовали неподвижной машины: он умел вставлять в паузы такое, отчего дёргалась нога на педали.

— Геннадий. — Голос у майора был вечный, без времён года. — Недоступны были. Дела?

— Технические. Висел между этажами.

— Бывает, — сказал Захаров так ровно, будто я отчитался о погоде. — Я коротко, по двум пунктам. Пункт первый. Помните, я вам говорил про лодку, которую не надо раскачивать под известным вам депутатом?

— Помню. Вы просили не переходить дорогу.

— Просил. А вы раскачали так, что она черпает бортом. Развод, раздел, записи эти ночные. — Он сделал паузу, и я приготовился к неприятностям. — Но знаете, Геннадий, что любопытно. Раскачали вы её в правильную сторону. Там, — слово «там» он произнёс без нажима, как произносят название учреждения, которое не нуждается в названии, — довольны. Наблюдают за развитием с интересом.

— То есть позиция невмешательства. Пока это выгодно.

— Примерно так, Геннадий. Примерно так.

— И на том спасибо. — Я смотрел на реку за лобовым стеклом. Вода шла серая, ровная, по-захаровски. — Что по основной теме?

— По основной ждут. — Пауза у него вышла длиной ровно в один мой невысказанный вопрос. — Ждут его ошибку. Люди в его положении ошибаются на суете: лишний перевод, лишний звонок или рейс бизнес-джета. А он как будто чувствует. Затихарился. Аккуратный стал, как первоклассник в сентябре. Ничего, Геннадий. Сентябрь длинным не бывает.

— У меня для его суеты припасено кое-что, вы знаете.

— Могу только догадываться. Держите при себе, время не пришло. — В трубке что-то шевельнулось, то ли бумага, то ли ветер. — И последнее. Двадцать девятого числа в известном вам суде будет людно. Вас там быть не должно. Совсем. Ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив. У вас на лице написано слишком много интересного для тамошней публики.

— Понял. Меня там нет.

— Вот и славно. Работайте, Геннадий. У вас, говорят, мойка открывается. Хорошее дело — мойка. Чистота.

Он отключился первым, как всегда. Я посидел, послушал, как остывает двигатель. Разговоры с Захаровым оставляли послевкусие морской гальки: гладко, прохладно и непонятно, что под ней.

Аналитик внутри тем временем разложил услышанное по полкам. Полка первая, приятная: наверху довольны, значит, в ближайшее время меня не тронут и Дроздова доедят без моего участия. Полка вторая, рабочая: голосовые Каспаряна остаются в сейфе до сигнала. И полка третья, тревожная, самая верхняя: «затихарился». Артур, которого я знал много лет, затихал дважды. Первый раз — перед тем, как съесть долю Бельского. Второй — перед Мальдивами. Тишина у этого человека была агрегатным состоянием атаки. Экспертиза по письмам шла где-то в лабораториях, результат мог лечь на стол любой стороне и в любой день, и что Артур делал в своей тишине все эти недели, не знал, похоже, даже Захаров.

Я попробовал прикинуть за него, по старой памяти. Если бы я был Артуром — от этой конструкции меня каждый раз слегка мутило, но она работала, — я бы сейчас параллельно вёл два процесса. Публичный: юристы, экспертиза, заявления для прессы, поза оскорблённого партнёра. И тихий: список людей, у которых письма могли появиться физически. Почтовые штемпели, каналы доставки, посредники. Серик