Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

— Вот же. — Она посмотрела на нас поверх экрана, и голос у неё сел. — Смеётесь-то одним смехом. Это ж надо. Почти сорок лет врозь, а смех один.

Кадр с одинаковым смехом она потом отправила Насте с подписью, которую мне не показали. Судя по тому, как долго она набирала текст, подпись вышла длинная.

* * *

На кухню я напросился сам — относил посуду и был мобилизован вытирать. Тамара Андреевна мыла тарелки, передавала мне и говорила, не поворачиваясь, вполголоса. Кухня для таких разговоров и придумана.

— Ты за ним присмотри, Геннадий.

— Присматриваю.

— Я вижу, что присматриваешь. Я не про здоровье. — Она передала мне блюдо. — Он у нас прямой, как рельса. Всю жизнь такой: сказал — сделал, подумал — сказал. Об таких, как этот его новый знакомец, рельсы гнут в кольца.

Я аккуратно поставил блюдо в сушку.

— Какой знакомец, Тамара Андреевна?

— А я почём знаю какой. — Она невозмутимо взялась за чашки. — Только я брата пятьдесят лет читаю, он мне вместо букваря был. Позавчера звонит: голос бодрый, слова правильные, а между словами — ямы. У него между словами ямы бывают, только когда он боится и храбрится. Последний раз такие ямы были, когда его на пенсию выпроваживали, а он завод не хотел отдавать. — Чашка стукнула о чашку. — Я не спрашиваю, что у вас там. Мужские дела, значит, мужские. Я одно скажу: ты, судя по глазам, из тех, кто в ямах ориентируется. Вот и ориентируйся. За двоих.

— Обещаю, — сказал я, и это прозвучало серьёзнее, чем я собирался.

— Обещает он. — Она наконец повернулась, и перечная искра в её ауре улеглась в ровное тепло. — Ты в субботу через две недели чем занят? Настя с мужем приедут, я опять пирог поставлю. Приводи свою Валерию. Посмотрим, что за женщина. В смысле — познакомимся, — поправилась она с усмешкой, которая ясно давала понять: первая формулировка была точнее.

В прихожей, пока Тамара Андреевна снаряжала мне с собой судок с пирогом, Романов сунул мне сложенный вдвое пожелтевший лист в файловом кармашке.

— Ты просил всё, что найду по тем временам. — Он говорил тихо и в сторону, спиной к кухне. — Тамара мне вчера весь архив перетрясла, у неё руки дошли до моих завалов. Вырезка. Та статья, «Подмосковные вести», октябрь девяносто седьмого. Она её тогда и вырезала, представляешь. Сама не помнит зачем. Говорит: про вас писали, я и вырезала, у меня всё лежит.

Я развернул файл на треть. «Конец кабаньего стада» — кричал заголовок через две колонки, и ниже, под зернистой фотографией людей в масках, шёл текст, который я уже читал на экране. Бумажный оригинал был лучше любого скана: с датой, с номером полосы, с чернильным штампом «Ч. з.» в углу — читальный зал, библиотечная метка.

Ирония выходила первосортная. Двадцать девять лет назад воронежский библиотекарь вырезала заметку «про брата» и убрала в архив — просто потому, что у неё всё лежит. Теперь эта вырезка ложилась последним листом в папку, которой предстояло разогнуть рельсу, согнутую тем самым сентябрём. Тамара Андреевна собрала оружие против Орлова, не подозревая ни об Орлове, ни об оружии. Ройтман, когда увидит штамп читального зала, оценит: он любил документы с биографией.

— Спасибо, — сказал я. — Это важнее, чем ты думаешь.

— Догадываюсь, что важнее. — Романов посмотрел на меня внимательно и коротко. — Потому и не спрашиваю подробностей. До вторника, Гена. В десять я готов, отглажен и скучен. Всю ночь буду репетировать «так сложилось». Ей — ни слова, — добавил Романов.

— Ни слова, — подтвердил я и убрал файл во внутренний карман, ближе к рёбрам.

* * *

В тот же вечер, в ста километрах от романовской кухни, в кабинете с кожаной мебелью сидел человек и наливал себе четвёртую порцию.

Олег Константинович Дроздов пил в темноте, не зажигая верхний свет. Настольная лампа выхватывала из сумрака край стола, телефон и стопку бумаг с синим штампом суда. Бумаги он уже читал сегодня четырежды, и с каждым разом слова в них становились только твёрже.

Телефон он взял в половине двенадцатого. Набрал номер, который знал наизусть, выслушал четыре гудка и автоответчик. Сбросил. Налил. Набрал снова — с городского, через восьмёрку, хитро, как ему казалось. Гудки шли те же, и автоответчик был тот же.

Тогда он дождался запись голосового и заговорил — сначала почти ласково, потом быстрее, глотая окончания. Он говорил про «столько лет», которые «псу под хвост», про то, что «всё им расскажет, и посмотрим, кому поверят», про людей, которые «найдут кого хочешь где хочешь», и снова, по кругу, про «вернись, и забудем». Пауз он не делал: паузы заполняла жидкость в стакане. Дважды он ронял телефон, поднимал, дул на экран и продолжал.

Отправив третье сообщение, Дроздов долго сидел неподвижно. Стакан перед ним опустел, наливать он больше не стал. За окном по улице прошла поливалка, вода зашуршала по асфальту, и звук этот почему-то разозлил его сильнее всех сегодняшних бумаг: город жил дальше, поливал газоны, зажигал фонари, и городу было безразлично, что у депутата Дроздова рушится всё, что он считал своим по праву.

Потом он открыл ящик стола, достал старую записную книжку в потёртом дерматине и стал листать — медленно, слюнявя палец. Книжка была из другой эпохи: половина фамилий в ней принадлежала покойникам, четверть — тем, кто сидел или уехал. У некоторых страниц он задерживался, шевеля губами, как школьник над трудным текстом. На одной остановился совсем, разгладил её ладонью и придвинул лампу ближе. Фамилию с этой страницы он не произнёс даже шёпотом. Просто смотрел на неё долго, до рези в глазах, потом закрыл книжку, убрал в ящик и повернул ключ.

Ключ он потом переложил во внутренний карман пиджака. Поближе.

* * *

Утром в воскресенье мой телефон тренькнул в начале десятого. Ройтман писал коротко:

«Геннадий, доброе утро. Ночью наш друг наговорил Елене три голосовых на семь минут. Содержание — смесь мольбы и статьи сто девятнадцатой, дикция праздничная. Записи у меня. Сундук с приданым пополняется быстрее, чем я успеваю его закрывать. Елена спокойна, дети не в курсе. Режим прежний: тишина. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды. Спокойствие Елены радовало, всё остальное — тревожило ровным, фоновым гулом. Пьяные голосовые были оружием в нашу пользу, тут Ройтман прав. Но человек, который ночами под коньяк наговаривает голосовые… он опасен трезвым утром,