Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов

родители говорили, что в войну светлячков ловили и в банку — вот тебе и лампа… Магнит-то давай сюда. — Она приняла долгопята, изучила его глаза и вынесла вердикт: — Ишь, глазастый. На домового похож, у нас в сенях такой жил, по маминым рассказам. Повешу на холодильник, пусть Алису сторожит.

Между картошкой и чаем прошла сводка местных новостей: соседка кота завела, тот уже освоился и дважды приносил ей мышей на порог, Маркиз оценил — «уважает, значит», крыша стояла как новая, а у соседки помидоры, вопреки Алисиному диагнозу, пошли на поправку: совестно видать стало, стала правильно поливать.

Алиса с полочки поприветствовала меня своим ровным голосом и доложила, что за время моего отсутствия бабушка прослушала две аудиокниги и выучила прогноз погоды на неделю вперёд. Бабушка отмахнулась: «Ябеда». Быт стоял на месте прочно, как печь, и я об него грелся.

После ужина, по заведённому порядку, вышли посидеть на лавочку у калитки. Вечер был тихий, тёплый уже по-настоящему, по-летнему. Над полем за деревней висел молодой месяц, где-то у соседей позвякивало ведро, пахло сиренью, растущей вдоль забора, и остывающей за день дорогой. Бабушка сидела рядом, сложив руки на коленях, и молчала со мной вместе, она это умела лучше всех известных мне людей.

— Ну, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — Теперь рассказывай, чего приехал среди недели. И не крути, Максимка. Ты весь ужин где-то в другом месте сидел, я же вижу: глаза сюда, а сам туда.

Скрывать от неё что-либо было занятием бессмысленным — проверено. Я рассказал в двух словах, без фамилий: у отца моего проблема. Есть человек, из бывших милицейских, большой начальник в прошлом. В девяносто седьмом он вроде как спас отцовское дело от бандитов, и отец тридцать лет живёт с чувством долга. А теперь этот человек пришёл за долгом: хочет войти в отцовский бизнес, и по всему видно — войдёт и подомнёт. Отец разрывается: отказать благодетелю не может, согласиться — значит потерять дело всей жизни.

Бабушка выслушала до конца, не перебив ни разу. Про то, какой именно это отец, она не переспросила: правду обо мне — всю, с самого дна — знала на этом свете она одна, и в её картине мира давно улеглось то, от чего у любого другого человека поехала бы крыша. Дмитрия Андреевича она заочно уважала, называла «твой инженер» и однажды сформулировала своё отношение исчерпывающе: мужик сына нашёл на старости лет, кем бы этот сын внутри ни был, — значит, Бог его наградил, а награду беречь надо.

— В девяносто седьмом, говоришь. — Она покачала головой. — Лихой год был. У нас тут тогда тоже эти ходили… быки-то эти. На рынке в Серпухове с тёти-Валиного лотка деньги брали, я помню, она плакала. И к совхозному ларьку ходили. Кабанова бригада, их все боялись.

Я сидел очень тихо: эту же кличку вчера назвал Романов — Кабан, вишнёвая девяносто девятая. Бабушкина память, цепкая, как репей, выдала её без всякого запроса.

— А милиция что? — спросил я осторожно.

— А что милиция. Милиция тогда сама у них вроде как на довольствии состояла, прости господи. — Бабушка поджала губы. — Их потом-то прижали, бандитов этих, к концу года уж, что ли… Громко было, по телевизору показывали, в газете писали. Мы радовались все. А вот кто прижал… — Она вдруг замолчала на полуслове.

Я ждал.

Бабушка сидела с полминуты неподвижно, глядя перед собой, и я почти слышал, как в её голове шуршат страницы за двадцать девять лет. Потом она вскинулась, хлопнула ладонями по коленям и поднялась с лавочки с решительностью, от которой скрипнула калитка.

— Пошли-ка в дом. Что я, в самом деле, голову ломаю, когда у меня теперь эта умница на полке живёт. Она ж всё помнит, ей положено.

В доме бабушка подошла к подоконнику, поправила платок — она всегда прихорашивалась перед разговором с Алисой, я это давно заметил и никогда не комментировал — и произнесла торжественно, как в окошко справочного бюро:

— Алиса! А напомни-ка мне, старой, а то забыла. Вот банду эту, Кабанову, что у нас в районе лютовала, — её кто накрыл-то в девяносто седьмом году?

Колонка мигнула колечком. Я стоял у печки и не дышал.

— Нашла вот что, — ровно сказала Алиса. — По материалам газетных архивов: в сентябре тысяча девятьсот девяносто седьмого года в Серпухове и Серпуховском районе сотрудниками ФСБ и СОБРа была задержана организованная преступная группа Николая Свиридова по кличке Кабан. Задержание прошло в рамках федерального дела о хищении и сбыте оружия с военных складов. Операцию готовило и проводило областное управление ФСБ. В тысяча девятьсот девяносто девятом году участники группы получили сроки от восьми до пятнадцати лет. Хотите, прочитаю подробнее?

— Прочитай заголовок той статьи, — попросил я.

— «Конец кабаньего стада: область зачистили от оружейной ОПГ», — с готовностью процитировала Алиса. — Газета «Подмосковные вести», октябрь тысяча девятьсот девяносто седьмого года. В статье отмечается, цитирую: «Операция стала полной неожиданностью в том числе для местных правоохранителей».

— Погоди, умница. — Бабушка обернулась ко мне, торжествуя: её эксперимент сошёлся с первого запуска. — Вот! ФСБ брала, федералы. Я ж помню, что не наши: наших-то милицейских тогда самих трясли, у нас участкового поменяли после этого… Макс. Ты чего застыл-то?

Я стоял у печки, и внутри у меня с тихим щелчком вставала на место последняя шестерёнка.

— Алиса, — сказал я. — А уточни, пожалуйста: местная милиция в задержании участвовала?

— В найденных публикациях указано, что операция готовилась в режиме секретности, в том числе от районных подразделений милиции, в связи с подозрениями в утечках информации. Прямых упоминаний об участии сотрудников серпуховской милиции в задержании нет.

«В том числе от районных подразделений», «в связи с подозрениями в утечках» — эти две формулировки я мысленно подчеркнул жирным. Потом попросил Алису прислать ссылки на публикации мне на телефон — бабушка при этом посмотрела на колонку с гордостью, как на внучку-отличницу, — и сел за стол, потому что стоять с таким грузом расхотелось.

Расклад складывался сам, без усилий, как складывается пасьянс, в котором долго не хватало одной карты. Заявление Романова лежит у майора Орлова три недели без движения — потому что Орлов и не думает ничего делать, а возможно, и сам поглядывает в сторону Кабановой кассы. Потом федералы, втайне от местных, разом выносят всю бригаду по своему, оружейному делу. Для Орлова это гром среди ясного неба — и готовый подарок. Остаётся дождаться, пока уляжется пыль, вызвать напуганного благодарного инженера и со значением сказать: работа у нас