Чужое лицо - Михаил Тут

Он говорил быстро, потому что боялся, что я скажу “нет” раньше, чем он успеет перечислить все свои достоинства. Я посмотрел на Молчана, тот молчал оправдывая свое прозвище. Посмотрел на тётку Нечая. Она стояла у плетня, белая лицом, и не шагнула к мальчишке. Может, боялась мужа. Может, от стыда. Может, от того и другого.

— Хорошо, - сказал я. – Пойдешь.

Нечай выдохнул так, будто до этого всё время держал воздух в груди и не смел дышать вовсе.

— Но лошадь — твоя ответственность. И твоя судьба тоже. Никто не будет спрашивать, сколько тебе лет, если ты полезешь под удар. Вперед не лезть, выполнять команды и стараться глупо не помереть, договорились?

Он серьезно кивнул. Кровь с разбитой губы капнула на снег, пацан широко улыбался сквозь слезы боли и обиды.

Молчан подошёл к нам уже после того, как шум немного улёгся.

— Расчёт будет скоро. Сейчас лошадь готовят… хотя у тебя… у Нечая теперь и своя есть...

- Лошадь Нечая – это лошадь Нечая. Ни ко мне, ни к нашему договору она отношения не имеет.

- Так то оно так… - буркнул староста, н продолжать спор не стал. – Я сказал, чтобы подобрали из общинных, не самую дохлую…

- Мы Семекчку возьмем! – заявил Нечай.

- Ишь чего! – возмутился Молчан. – Семечку ему подавай! А Дубыню тебе не отдать?

- Не, - мотнул головой пацан. – Дубыня кусается. А Семечка – самое оно! Они вместе с Крепушей быстро санки потянут. И Роста почти одного и обе кобылы, не будет в дороге… всякого…

Нечай снова покраснел. Да что с ним такое? Вроде же деревенский пацан, к своим десяти уже должен насмотреться всякого.

Семечку мне не дали. Дали старую гнедую лошадь, не красивую, но крепкую. Нечай сказал что ее зовут Золотуша и она любит, когда ей чешут за ушами, и что это – и правда не самая плохая общественная кобыла. Немного поспорил с Молчаном, но тот уперся и Семечку не дал. Малые сани, были достаточно легкими и крепкими Нечай тоже выбрал сам из целых трех вариантов, здесь староста утомленный спором о лошади уже не стал возражать и только махнул рукой. Крупу, сухари, соль, ремни, рукавицы, тёплый тулуп с заплатами, топор, два ножа, запасную одежду из того, что не жалко было отдать чужаку.

Молчан назвал старый зимник и место, где иногда вставали смолокуры.

— Дальше у них спросишь, — сказал он. — Если живы. Если захотят говорить.

— Хорошо. Надеюсь, мы там сговоримся.

Буряй и Ждан подошли, когда лошадь уже запрягали. Я все понял по их лицам.

— Нет, - сказал я. – Даже не думайте.

— Мы ещё не сказали, - буркнул Буряй.

— А если мы просто хотели пожелать доброй дороги, а, дядька? – ухмыльнулся Ждан.

— А… Тогда желайте. И идите по домам.

— Не хотели, — сказал Буряй. — Мы с тобой пойдём.

— Зачем? Зачем это и мне, и вам?

— Мы поможем, вот зачем, - сунулся вперед Ждан. – И тебе и себе. Тебе в дороге поможем, а себе – в деревне со скуки не сдохнуть.

— Там, на дороге, может быть хуже, чем в той пещере.

Ждан посмотрел на Буряя.

— Хуже чем в деревне?

— Точно нет, - Буряй пожал плечом и слегка поморщился от боли в боку.

Из толпы, что суетилась вокруг саней, кто-то крикнул:

— Забери их, чужак! Нам спокойнее будет!

Другой голос добавил:

— Меньше драк будет! Этот уже полдеревни перекалечил!

— И языкатого этого прихвати! А то кто-то точно его прибьет, а потом нас из-за него боги покарают!

— Скучать же будете без нас, - Ждан поклонился в сторону голосов. - Сразу видно, уже прямо сейчас начинаете.

— После того, что мы видели, в деревне уже не отсидишься, - тихо сказал Буряй. - Тут скажут: врёшь. Там скажут: молчи, не ври, какие там мертвецы ходячие, какие смерти и возвращения... А я молчать плохо умею. И правда драться начну… Еще зашибу кого, ненароком.

- Да уж, - усмехнулся Ждан. – Ты у нас балабол известный…

— Возьмёшь? – с надеждой спросил Молчан.

— А вы и рады их сплавить, да?

— Да, - не стал спорить тот.

— Ну, спасибо, староста, - обиделся Буряй.

— Не за что. Может, вернёшься человеком.

— А если нет?

— Тогда хоть деревня от тебя отдохнёт.

— Тёплые проводы, - Ждан улыбнулся краем рта. – Прямо каждый вечер буду вспоминать перед сном и от умиления плакать.

Я посмотрел на них троих: Буряй с разодранным боком, Ждан с острым языком и Нечай с выбитым зубом и рукой на шее своей лошади - Крепуши.

Лишние люди. Так решила деревня. Лишняя сила. Лишний язык. Лишний рот.

— Хорошо, - решил я. – Собирайтесь.

Собирались они недолго. У Буряя из дома вышла мать — широкая, седая у висков, с красными от холода руками. За ней стоял отец: сутулый, молчаливый, с топорищем в ладони. Он, видно, вышел чинить что-то у сарая и так и остался у крыльца, когда понял, что сын уходит не на один день. Буряй перед ними сразу стал ниже ростом. Не сгорбился, нет. Только плечи опустил, и рогатина в руке вдруг показалась не оружием, а палкой, которую мальчишка подобрал тащит за спиной, чтобы не заставили выбросить.

Мать подошла первой.

— Наклонись.

— Мам…

— Наклонись, сказала.

Он наклонился. Она положила ладонь ему на затылок, прижала его лбом к своему лбу и долго молчала. Потом сунула ему за пазуху маленький свёрток.

— Хлеб. Соль. Луковица. Рану не запускай. Жар пойдёт — ложись, понял? И ноги в тепле держи. Мокрое сразу снимай и просушивай.

— Да знаю я.

— Ничего ты не знаешь, недоросль!

Она провела большим пальцем по его лбу, будто стирала грязь, которой там не было.

— Вернёшься — баню истоплю. И пирожков твоих любимых напеку, с яичками.

— Вернусь, - кивнул Буряй. – Чего со мной будет-то? А сейчас пирожков нет?

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

— Держи.

— Это же