Чужое лицо - Михаил Тут

— Мама, я же здесь.

— Знаю.

— Тогда почему ты плачешь?

— Потому что ты здесь.

Рада ничего не поняла, но спорить перестала.

— Они? — спросила мать.

— Да.

— В этом времени они её не тронули.

— Не успели.

Яромила посмотрела на меня долго и тяжело. Она знала, что сделал бы Радогост. Знала, как князья Меровичи решали, какие события считать совершившимися, если помнили их одни.

— Пойдём, — сказала она наконец. — Здесь нас найдут.

Дальше я держал Раду за руку сам.

Бажена жила ближе к кожевенному ряду, в небольшом доме с пристроенной кухней. Две липы стояли у стены, но знак ножа на воротах почти стёрся. Яромила постучала так, как велела Добронега.

За дверью завозились, послышался испуганный голос.

— Кто?

Мать назвала себя.

Дверь открылась не сразу. Сначала показался глаз, потом лицо старой женщины. Бажена узнала Яромилу и отшатнулась, словно увидела мёртвую.

— Княгиня...

— Тише.

Кухарка распахнула дверь и впустила нас. Быстро закрыла засов, осенила мать и Раду знаком Макоши, потом обняла обеих. Плакала молча, прижавшись лбом к плечу бывшей госпожи.

— Живы. Боги всё-таки оставили вас.

Она посадила Раду возле тёплой печи, поставила воду, достала хлеб и кусок варёного мяса. В доме было тесно, но тепло. После жилища Добронеги это казалось богатством.

Радость Бажены длилась недолго.

— Вас видели?

— Нет, — ответил я.

Она посмотрела на мою одежду.

— А это?

— Те, кто мог увидеть, не расскажут.

Бажена побледнела. Подошла к окну, проверила ставню, затем засов. Спросила, знает ли кто-нибудь ещё об этом доме.

Страх в ней был настоящим. Не трусость — понимание цены. За укрывательство Яромилы и Радославы её не пожурят. Её повесят или отдадут велесовичам, а дом сожгут.

Я достал серебро и положил на стол.

Бажена отдёрнула руки.

— Не надо.

— Надо.

— Я не за деньги.

— Это не за верность. За еду, молчание и риск.

— Я служила вашему дому.

— Больше не служишь. Теперь помогаешь по своей воле и можешь умереть. Каждый день будет оплачен. Если придётся бросить дом, я заплачу за новый. Если понадобится уехать — за дорогу.

Она посмотрела на мать.

— Я не выгоню вас.

— Я знаю, — сказала Яромила. — Поэтому и пришла.

Бажена взяла серебро не сразу. Сначала накрыла монеты ладонью, будто хотела спрятать не от людей, а от собственной совести.

— Несколько дней, — сказала она. — Потом нужно другое место. У кожевников язык длинный, а нос ещё длиннее.

— Я найду.

Мы договорились об условном знаке: три удара, пауза, ещё один. Без него дверь не открывать никому, даже если назовут моё имя или имя матери.

Рада уснула возле печи, не доев хлеб. Бажена укрыла её старым меховым полушубком. Девочка свернулась на боку, положив ладонь под щёку.

Я сел напротив и долго смотрел, как она дышит.

В этой комнате она была жива. В другом времени умерла у меня на руках. Для неё ничего не произошло. Для меня случилось всё.

Мать села рядом.

— Радогост однажды вернул меня после падения с коня, — сказала она тихо. — Я ничего не помнила. Только удивлялась, почему он плачет и не выпускает меня из рук.

Я посмотрел на неё.

— Ты знала, что произошло?

— Потом догадалась. Он не рассказал. Сказал, что этого больше нет и говорить не о чем.

— Было о чём.

— Теперь я понимаю.

До подъёма оставалось немного. Мне нужно было возвращаться в казарму. Рябой прикроет отсутствие, но даже у его терпения есть предел, а сотник уже один раз видел меня спящим посреди дня и почему-то промолчал.

Я поднялся, проверил пояс и подошёл к двери.

— Святослав, — остановила мать.

— Что?

— Что ты теперь будешь делать?

Я посмотрел на Раду.

Один человек не мог постоянно стоять возле двух женщин. Вьюн помог за серебро. Леший помог потому, что сам так решил. Рябой прикрывал меня, но не знал, кого именно прикрывает. Любой из них мог уйти, испугаться или погибнуть.

А в следующий раз метке могло не хватить смертей.

— Мне нужны люди.

— У тебя есть десяток.

— Это люди Нечая. Они не знают Святослава.

Мать поняла не сразу. Потом её лицо изменилось.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— Спросил.

Бажена сделала вид, что занята горшком у печи, но слушала.

— У отца были другие сыновья?

Яромила сжала губы.

— Сейчас не время.

— Другого может не быть.

— Ты хочешь искать детей его шлюх?

— Я хочу найти людей его крови.

— Кровь не делает человека своим.

— Знаю. Но она может дать им ту же силу. И причину не отдавать вас Боряте.

Мать отвернулась к печи.

Для меня речь шла о возможных союзниках. Для неё — о годах унижения, шёпоте слуг, женщинах, которых муж подпускал ближе, чем следовало. О детях, существование которых означало, что даже в собственном доме она знала не всё.

— Все младше тебя, — сказала она наконец. — Радогост не признавал их и не позволял называть Меровичами. Я не знаю, кто из них знает правду.

— Кого ты знаешь?

— Троих.

Первое имя она произнесла с усилием.

— Хотыня. Ему семнадцать. Его мать служила при княжеских банях. После родов её выдали за кожевника и дали дом у нижнего торга. Все понимали, откуда взялись деньги. Сам мальчик, скорее всего, ничего не знает.

Я запомнил.

— Второй?

— Скорик. Шестнадцать лет. Сын вдовы конюшего. Радогост посылал им серебро через старого казначея. Потом мальчик ушёл с обозами. Его мать была гордая и пьяной говорила лишнее. Он может знать.

— Третий?

Яромила посмотрела на меня.

— Третьего ты видел.

Я ждал.

— Медок.

Имя ударило сильнее, чем должно было.

Медок служил в соседнем десятке. Ему было восемнадцать, но меч он держал лучше половины взрослых. Невысокий, сухой, ловкий. В учебных схватках он скользил вокруг противника так быстро, что люди прозвали его Змеёй.

Всё это время ещё один сын Радогоста спал через стену от меня.