Чужое лицо - Михаил Тут

— Идите. Здесь я нужнее.

Яромила взяла Раду за руку. Мы развернулись и пошли обратно, а позади уже гремела новая ссора: Леший утверждал, что обвал случился сегодня утром, старик клялся, что живёт возле него третью зиму, а кто-то требовал немедленно искать слонов.

Снаружи ночь показалась светлой. После подземелья даже затянутое облаками небо казалось огромным, а холодный воздух обжёг лёгкие.

Мать остановилась возле входа и оглянулась на чёрную щель.

— Когда я была девочкой, ходом пользовались. Отец показывал его мне и Добронеге. Сказал, что княжеский дом должен иметь больше выходов, чем знают его враги.

— Враги тоже не стоят на месте.

— Я не знала об обвале.

Она сказала это без оправданий, но я услышал в голосе вину. За ход, за плен, за то, что не узнала меня сразу. За всё, что не зависело от неё.

— Через ворота всё равно нельзя, — сказал я. — Пойдём по Меринке.

Рада посмотрела на меня снизу вверх.

— По реке?

— По льду.

— Он тонкий?

— Скоро узнаем.

— А если провалимся?

— Тогда узнаем ещё и насколько холодная вода.

Мать недовольно посмотрела на меня.

— Не пугай её, Святослав.

— Я не боюсь, — сразу сказала Рада.

— Конечно. Поэтому будешь делать всё, что скажу. Ступать рядом с моими следами, не бежать и не прыгать.

— Я не прыгаю.

— Начнёшь — понесу.

Она насупилась и крепче взяла мать за руку.

До реки добрались быстро. Ночью берег выглядел иначе: чёрные кусты, снежные насыпи, редкие огни на городской стене. Меринка лежала внизу белой полосой. Возле берега снег был истоптан, но дальше поверхность казалась ровной.

Я спустился первым, проверил лёд сапогом и вышел на реку. Под снегом ничего не хрустнуло. Сделал ещё шаг, потом ещё.

— За мной.

Яромила повела Раду. Та старалась наступать точно в оставленные следы, вытягивала ноги слишком далеко и дважды едва не упала. На третий раз я остановился.

— Короче шаг.

— Тогда я не попадаю.

— Не обязательно точно в пятку. Главное — рядом.

— Ты сказал след в след.

— Я передумал.

— Быстро.

— У меня талант.

Она фыркнула, но пошла удобнее.

На середине реки под ногами раздался сухой треск.

Не громкий. Оттого хуже.

Я замер. За спиной Рада судорожно вдохнула. Под снегом от моего сапога в сторону матери побежала тёмная линия.

— Не двигаться.

— Святослав... — начала Яромила.

— Стойте.

Лёд тихо потрескивал, словно кто-то царапал его снизу. Я медленно перенёс вес на другую ногу. Трещина не расширилась.

Если провалится Рада, мать прыгнет за ней. Если мать — девочка потянется следом. Вытащить обеих из ледяной воды я не успею. Знак мог вернуть время, но после усадьбы я ещё не знал, сколько чужих смертей лежит внутри и на что их хватит.

— Теперь медленно, — сказал я. — Мама, сначала ты. Раду держи, но не тяни.

Мать сделала шаг. Лёд отозвался ещё одним треском, но выдержал. Рада двинулась следом. Я не дышал, пока они не миновали трещину.

До берега оставалось шагов тридцать. Их мы прошли без остановки. Снег под ногами стал толще, потом лёд упёрся в камыш. Я выбрался первым, подал руку Раде, затем матери.

Девочка села прямо в снег.

— Я не устала.

— Вижу.

— Просто ноги отдыхают.

— Пусть отдыхают на ходу.

Она позволила поднять себя, но на руки не пошла. Упрямство в ней было семейное. Возможно, даже родовое.

Лаз я нашёл не сразу. Снег занёс часть стены, а ночью всё выглядело одинаково. Пришлось пройти вдоль берега, пересчитать выступы и нащупать ногой знакомую ложбину. Через дыру пролез первым, подождал, прислушиваясь к улице, и только потом помог женщинам.

В городе было тише, чем снаружи. Тишина эта не успокаивала. За стенами дворов прятались люди, собаки, стража и слишком много чужих глаз.

Яромила повела нас к дому Добронеги. Первые две улицы она прошла уверенно, на третьей остановилась возле новой ограды.

— Здесь был проход.

— Теперь нет.

Она огляделась, нашла узкую подворотню и свернула туда. Город изменился не только для меня. Я прожил здесь слишком мало, чтобы считать его своим, а мать помнила улицы, которых уже не существовало.

У поворота послышались пьяные голоса.

Я поднял руку, прижал женщин к стене и выглянул.

Двое молодых мужчин вышли из ворот питейного двора. Оба были хорошо одеты, но держались неровно. На поясе одного висел короткий меч, второй нёс тяжёлую дубинку и нож. На плащах темнели знаки Велеса.

Велесовичи.

— К Лисухе не пойду, — говорил тот, что с мечом. — В прошлый раз кошель пропал, а она ещё клялась, будто я без него пришёл.

— Потому что ты без него и пришёл. Всё у костей оставил.

— Не всё.

— Тогда к Ульяне. У неё дороже, зато девки моются.

— Ульяна сама не моется.

— Тебе с Ульяной детей крестить не надо.

Они остановились в нескольких шагах от нашего укрытия. Один расстегнул пояс и принялся мочиться на стену. Второй заглянул в тёмный проход, где мы стояли. Я уже положил ладонь на нож.

Рада прижалась к матери и перестала дышать.

Велесович прищурился, но его товарищ толкнул плечом.

— Пошли. Пока Лисуха не закрыла ворота.

— Ты же к ней не хотел.

— Я передумал.

— Быстро.

— У меня талант.

Они ушли, продолжая спорить, у кого в доме меньше вшей и больше вина. Я запомнил лица. Не потому, что собирался искать их. Просто теперь каждого велесовича следовало запоминать.

Дом Добронеги стоял в тесном дворе между двумя покосившимися постройками. Над трубой не было дыма. Окна темнели.

Мать постучала трижды, подождала, потом ещё два раза. За дверью долго никто не отзывался. Наконец заскребли засовы.

— Кто там?

— Открой, мамка.

За дверью стало тихо.

— Кто зовёт?

— Милуша.

Засов отодвинулся.

На пороге появилась очень старая женщина. Маленькая, сгорбленная, закутанная сразу в два платка. В поднятой руке она держала медный масляный фонарь с мутными слюдяными оконцами. Огонёк внутри был низким, почти синим, но после подземелья показался ярким.

Добронега подняла фонарь к лицу матери. Долго всматривалась, потом коснулась её щеки кончиками пальцев.

— Милуша?

У Яромилы задрожали губы.

— Я, мамка.

Фонарь качнулся. Добронега поставила его прямо на снег, обхватила мать обеими руками и прижалась лицом к её груди. Яромила опустилась