Чужое лицо - Михаил Тут

— Живая, — повторяла Добронега. — Девочка моя живая. Я ждала. Мне говорили, не придёшь, а я ждала. Милуша моя... худенькая какая. Опять не ешь.

— Я пришла, мамка. Прости, что так долго.

— Два дня всего. Или три. Я не считала.

Мать закрыла глаза и крепче прижала её к себе. Последний раз она видела Добронегу два или три года назад. После этого по её приказу старухе привозили дрова, муку, масло, мясо и серебро. Яромила считала, что о кормилице заботятся. Теперь перед ней стояла женщина, которая не могла вспомнить, сколько времени ждала.

Добронега отстранилась, подняла фонарь и посмотрела на меня.

Огонёк дрогнул перед её лицом.

— Радогост...

Она произнесла имя отца так тихо, будто боялась спугнуть его.

Я молчал.

Волхв состарил моё лицо, изменил скулы и линию рта, но не сумел убрать всё. Сейчас я выглядел лет на тридцать — примерно так, как князь Радогост выглядел в молодости. Те же плечи, глаза, поворот головы. Для старухи, у которой прошлое и настоящее давно перемешались, сходства оказалось достаточно.

Добронега подошла и положила ладонь мне на щёку.

— Вернулся всё-таки. А я Милуше говорила, что ты вернёшься.

Мать поднялась.

— Это не Радогост, мамка.

Старуха нахмурилась.

— Я его знаю.

— Это Святослав. Наш сын.

Добронега посмотрела на меня, потом на мать.

— Святослав маленький.

— Вырос.

— За два дня?

Яромила прикусила губу, чтобы не заплакать снова.

— За много лет.

Добронега ничего не ответила. Повернулась к Раде и просияла.

— А вот ты и маленькая. Милуша, опять босая бегала?

— Я Рада, — сказала сестра. — Радослава.

— Сейчас Рада. Утром Милуша.

Она втянула нас в дом и закрыла дверь.

Внутри было почти так же холодно, как на улице. Печь стояла мёртвая, в зольнике лежал серый холодный пепел. Я открыл ящик для дров — пусто. На полу возле печи валялась щепа от расколотой табуретки. Добронега, заметив мой взгляд, торопливо прикрыла её тряпицей.

— Дрова где? — спросила мать.

— Сейчас принесут.

— Кто?

Старуха задумалась.

— Ерёма. Или Савка. Хороший мальчик, только борода седая.

— Когда приносил последний раз?

— Вчера.

Добронега посмотрела на холодную печь и поправилась:

— Давно вчера.

Яромила подошла к ящику, провела рукой по пустому дну. На столе лежала половина чёрствой лепёшки, рядом — маленький мешочек крупы. Больше еды я не увидел.

— Я велела обеспечивать тебя всем, — сказала мать. — Каждый месяц. Дрова, мука, масло, мясо.

— Всё было. Потом перестало.

— Когда?

— Когда шумели. Колокола били, люди бегали. Потом никто не пришёл.

В ноябре, после мятежа. Три месяца старуху никто не навещал. Люди, которым Яромила поручила заботиться о ней, либо погибли, либо перешли к Боряте, либо просто решили, что приказ мёртвой княгини больше ничего не значит.

Мать стояла перед пустым ящиком, сжав пальцы.

— Я не знала.

Добронега погладила её по руке.

— Не сердись, Милуша. Я сытая. Вон хлеб есть.

Половины лепёшки не хватило бы Раде на один ужин.

Масло в фонаре тоже заканчивалось. Добронега дважды прикручивала фитиль, стараясь растянуть остаток, и каждый раз комната становилась темнее.

Она усадила нас, достала из сундука старое одеяло, попыталась накрыть им сразу мать и Раду. Потом принялась искать горшок, хотя горшок стоял у неё под рукой. Несколько раз забывала, зачем открыла сундук. Один раз принесла Раде детскую рубашку, рассчитанную на пятилетнего ребёнка, и обиделась, когда та не смогла просунуть голову.

Яромила смотрела на неё с нежностью и всё нарастающим страхом.

Мы пробыли в доме меньше получаса, когда Добронега вышла за занавесь, вернулась с фонарём и замерла.

— Вы кто?

Мать поднялась.

— Мамка...

— Кто вас впустил?

— Это я. Милуша.

Добронега долго всматривалась. Потом лицо её снова осветилось радостью.

— Милуша!

Она обняла мать во второй раз, заплакала теми же слезами и повторила почти те же слова. Рада смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Она забыла? — шепнула она.

— Да.

— Нас всех?

— Не всё сразу.

Через несколько минут Добронега предложила позвать соседку.

— Она не поверит, кто ко мне пришёл. Сейчас покажу.

Мать поймала её у двери.

— Нельзя, мамка.

— Почему?

— Нас никто не должен видеть.

— Конечно.

Старуха вернулась к столу. Через минуту спросила:

— А почему вас никто не должен видеть?

Яромила посмотрела на меня. Оставаться здесь было нельзя. Добронега не предаст их. Она просто забудет, что должна молчать.

Мать стала спрашивать о старых слугах. Не о том, кто пережил годы — мятеж случился всего три месяца назад, — а о том, где теперь живут люди, которых она привыкла видеть в детинце и чьи дома никогда её не интересовали.

Добронега отвечала путано. Одного конюшего отправляла к белой стене, которую давно снесли. Другую служанку называла девичьим именем и не могла вспомнить имя мужа. Иногда рассказывала, кто приходил к ней с припасами до мятежа. Иногда уверяла, что тот же человек заходил вчера, хотя печь давно остыла.

Яромила не знала, кто из них остался верен Меровичам, а кто уже присягнул Боряте. Приходилось выбирать не надёжного, а наименее опасного.

В конце осталось четверо.

Старый конюший жил возле самого детинца и, по словам Добронеги, недавно носил новый боярский пояс. Это могло ничего не значить. Могло значить всё.

У вдовы ключника был дом, полный взрослых сыновей и невесток. Скрыть там двух женщин невозможно.

Бывший кладовщик теперь торговал зерном с людьми Боряты.

Четвёртой была Бажена, старая княжеская кухарка. Она ушла из детинца ещё до мятежа, когда ноги перестали выдерживать целый день у печей, и жила одна у кожевенного ряда.

— Бажена нас примет, — сказала мать.

В её голосе не было уверенности. Только выбор.

Перед уходом я положил на стол серебро. Добронега увидела монеты, удивилась и спросила:

— Чьи?

— Твои, мамка, — сказала Яромила. — На дрова и еду.

— За что?

— Просто возьми.

Старуха спрятала деньги в сундук, закрыла крышку, потом снова открыла и радостно позвала нас:

— Глядите, что нашла!

— Это мы дали, — сказала Рада.

Добронега посмотрела на неё с недоверием.

— Ты маленькая. Откуда у тебя серебро?

— Не у меня. У брата.

Старуха повернулась ко мне и снова прошептала: