Чужое лицо - Михаил Тут

Мать обняла её перед уходом. На этот раз долго. Добронега цеплялась за неё, обещала приготовить любимую кашу и просила не уходить далеко. Потом вдруг спросила, кто она такая.

Яромила вышла из дома с сухими глазами. Заплакать она позволила себе только за углом, без звука. Я подождал, пока она вытрет лицо.

— Я велела заботиться о ней.

— Ты не могла знать, что будет мятеж.

— Я могла прийти раньше. Хоть раз за эти годы.

— Сейчас мы ничего не исправим.

Она кивнула. Не согласилась — просто поняла, что стоять на улице нельзя.

Первые улицы прошли спокойно. До рассвета оставалось немного, но город ещё спал. Только возле ворот и детинца горели огни. Яромила знала, где расположен кожевенный ряд, однако дом Бажены пришлось искать по описанию Добронеги: двор с двумя липами, низкая каменная ограда и знак поварского ножа на воротах.

Патруль появился неожиданно.

Сначала я увидел свет на стене дома, затем услышал голоса. Стражники входили в улицу с одной стороны. Мы свернули в проходной двор, но с противоположного конца показалась ещё одна пара. Не второй патруль — те же люди разделились, чтобы проверить оба выхода.

Справа стоял запертый сарай, слева — навес и низкая щель под оградой. Взрослый там не пролезет. Ребёнок — сможет.

— Рада, под ограду.

Она посмотрела на тёмную щель.

— Там грязно.

— Быстро.

Мать потянула её к себе.

— Мы вместе.

— Вместе нас увидят.

Свет приближался с обеих сторон. Я опустился на колено, отодвинул доску и посмотрел за ограду. Там был узкий проход между сараями.

— Проползёшь и стой сразу за стеной. Мы обойдём.

— Святослав...

— Рада, сейчас.

Она легла на снег и протиснулась под досками. Я успел увидеть, как она поднялась с другой стороны. В этот момент из темноты рванулась собака. Цепь удержала её в нескольких шагах, но Рада вскрикнула и бросилась прочь по проходу.

— Стой! — шепнул я слишком поздно.

Я вернул доску на место и увёл мать под навес. Мы вжались в тень между дровами и стеной. Стражники прошли в нескольких шагах. Один остановился, посветил в сторону ограды, но второй позвал его, заметив открытую калитку дальше.

Когда они ушли, я выскочил из укрытия и обежал сарай.

За оградой никого не было.

— Где Рада? — спросила мать.

Я осмотрел снег. Маленькие следы вели вдоль стены и сворачивали за угол.

— Собака её спугнула.

— Позови.

— Нельзя.

— Она одна.

— Если крикнем, одна будет уже не она.

Я оставил Яромилу за сараем и пошёл по следам.

Первый проход вывел в пустой двор. Следы смешались с другими. Я нашёл отпечаток маленького сапога у бочки, затем потерял. Калитка справа была заперта, слева — открыта. Я прошёл через неё и оказался там, где уже был минуту назад.

Снова вернулся. Проверил проход между двумя сараями. Тупик.

Сердце било слишком быстро. Я пытался думать, но город вокруг превратился в одинаковые стены, навесы и тёмные щели. Рада могла свернуть куда угодно. Могла испугаться ещё одной собаки, чужого голоса, света.

На снегу лежала рукавица.

Я поднял её.

Из-за соседнего двора донёсся крик.

Короткий, детский.

Я бросился туда, перелез через низкую ограду, ударился коленом о бревно и вылетел в узкий тупик.

Там были двое.

Те самые велесовичи, которых мы пропустили возле питейного двора.

Один держал Раду за руку. Второй сорвал с неё плащ и ощупывал одежду, ища спрятанные украшения или деньги. Девочка вырывалась, кусалась, пыталась ударить его ногой.

— Знатная, — сказал тот, что с мечом. — Глянь на рубаху.

— Отведём старшему.

— И скажем, где нашли?

— Скажем, сама пришла.

Рада увидела меня.

— Святослав!

Они обернулись.

Тот, что держал её, дёрнул девочку на себя. Второй потянулся к мечу.

Я был слишком далеко.

Мужчина с ножом ударил не потому, что собирался убить. Испугался, что она вырвется, и ткнул наугад. Клинок вошёл под рёбра.

Рада сразу перестала кричать.

Я видел всё медленно и совершенно ясно: как ослабли её ноги, как мужчина отпустил руку, как она осела на снег. Видел лица обоих, положение ножа, открытую калитку за их спинами. Слышал, как один сказал другому:

— Дурак.

Я не бросился на них.

Не потому, что простил.

Потому что месть отнимет секунды.

Я оказался рядом, подхватил сестру. Глаза ещё были открыты. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

Метка под одеждой была тяжёлой от смертей, собранных в усадьбе. Моих и чужих. Тех, кого убил сам, и малых долей от тех, кто умер рядом.

Я открыл её.

Боль пришла сразу.

Не ударом — всем телом. Сначала разорвало грудь, затем свело руки и ноги. Мир перед глазами почернел. Чужие смерти внутри начали исчезать одна за другой, как угли, которые выхватывают из костра голыми руками.

Я потребовал не один удар сердца.

Не два.

Мне нужны были минуты.

Метка сопротивлялась. Сердце сбилось, во рту стало солёно. Кровь потекла из носа, затем из горла.

Снег под ногами поплыл назад.

Рада поднялась из моих рук. Кровь втянулась в рану, нож вышел из тела, велесович отступил. Слова вернулись в рты, шаги — в следы. Дворы понеслись мимо, рукавица взлетела со снега и вернулась на маленькую ладонь.

Запас смертей таял.

Я не считал. Только чувствовал, как внутри становится пусто.

Когда мир остановился, я стоял возле навеса. Патруль ещё только входил в улицу.

Ноги подломились. Я упёрся ладонью в стену. Из носа капала кровь.

Мать увидела её и сразу поняла.

Яромила выросла рядом с князьями Меровичами, была женой Радогоста и родила ему сына. Она знала, как выглядит человек после короткого отката и что происходит, когда знак заставляют вернуть не мгновение, а несколько минут.

— На сколько? — спросила она.

— Достаточно.

Её взгляд метнулся к Раде.

Я схватил сестру за плечи и передал матери.

— Держи её. Не отпускай ни на шаг.

Яромила обхватила дочь обеими руками.

— Что с ней случилось?

— Уже ничего.

Мать побледнела. Больше она не спросила.

Я знал, куда пойдёт патруль. В прошлый раз один стражник остановился возле ограды, но внутрь навеса не заглянул. Я втолкнул мать с Радой глубже между поленницей и стеной.

— Сидите здесь. Они пройдут мимо.

— Куда ты? — спросила Рада.

— Верну рукавицу.

Она посмотрела на руки.

— Она у меня.

Но я уже бежал.

Теперь подворотни