Чужое лицо - Михаил Тут

— Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

— Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

— Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

— Будете ждать?

— Будем, - сразу сказала мать.

— Дверь наша для тебя всегда открыта, - отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец — узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

— Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала — сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

— Молчи, балабол, - сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

— Не лезь первым.

— Я никогда не лезу первым!

— Врёшь с детства.

— А вторым лезть можно?

— Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

— Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

— Лук береги, - дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

— Конечно, бать.

— Вернёшься — снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, - ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

— Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

— Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

— Меня никто благословлять не будет, — Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

— Подойди, щербатый.

Нечай замер.

— Я?

— Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

— Держи.

— За что?

— Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

— Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

— Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.

Леонтий шёл рядом со мной и задумчиво молчал.

На краю деревни стоял Молчан. Не махал, не звал, не кланялся. Просто смотрел мне вслед. Я оглянулся один раз и встретил его взгляд. Он знал. Я был на все сто уверен, что он знал, кто я такой.

Может, не всё. Может, не имя, не срок, не путь к Горыне. Но княжичье лицо, знак Числобога, слухи о мёртвом Святославе и трое лишних, ушедших за мной, сложились у него достаточно ясно.

— Слух пойдёт, — сказал Леонтий.

— Знаю.

— Слухи умеют быстрее саней бегать.

— Знаю.

За спиной скрипнула упряжь. Нечай тихо уговаривал Крепушу не бояться старой гнедой Золотуши. Буряй спорил с Жданом, можно ли хвастаться медведем, если медведь чуть не содрал с тебя половину бока и один раз уже убил насмерть.

Над нами кружили два огромных ворона. Ну вот откуда они? И чего прицепились?

Глава 5 Слухи и домыслы

Полозья шли по укатанному снегу с ровным сухим скрипом. Лошади тянули охотно, мороз прихватил наст так, что он не проваливался под копытами. После лесов, оврагов и сугробов первой дороги это казалось почти чудом: сидишь — и мир сам отъезжает назад.

Нечай шёл рядом со своей лошадью и каждые несколько минут поправлял то ремень, то постромку, то край попоны. Лошадь терпела. Иногда косила на него тёмным глазом, фыркала ему в шапку, и Нечай начинал шептать ей что-то вполголоса: то ругался, то хвалил.

— Опять лапаешь, — сказал Буряй с саней. — Она ж не девка, чтоб её каждые десять шагов оглаживать.

Нечай даже не повернулся.

— Девки – дуры. А Крепуша – умница.

Ждан сидел на задке саней, вытянув ноги. Иногда он лениво трогал медвежий клык на шнурке, будто проверял, на месте ли тот. После того как Нечай раздал нам медвежьи зубы, Ждан объявил, что будет носить свой только до первой красивой девки, чтобы та спросила, откуда такой геройский знак, а потом ей и подарит за поцелуйчик. Но мам все время кго трогал и улыбался.

Буряй свой клык сперва носил поверх рубахи, будто для смеха. Потом бережно убрал под одежду. Я видел, как он поправил шнурок так, чтобы зуб лёг ниже раны и не бил по боку. Она уже не кровила, под повязкой и стянулась тёмной коркой. Нечаева мазь сняла жар и, похоже, не дала краям разойтись. Но стоило Буряю резко повернуться или спрыгнуть с саней, лицо у него на миг становилось злым и белым.

Он тут же находил, на кого злиться. На дорогу, на лошадей, на Нечая, на Жданов язык, на снег, на богов. На всё, кроме собственного бока. Нечай это видел, лез к повязке, чем еще сильнее бесил Буряя.

— Не тронь, — буркнул Буряй, когда мальчишка снова потянулся к