Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Заяц выпал из моих рук.

— Заяц! — завопила я. — Мой заяц! Отдайте! Отдайте его!

Я брыкалась, царапалась, пыталась вырваться, но щупальца держали крепко. Они были сильными — гораздо сильнее, чем казались. Я видела, как мой заяц лежит на грязном полу клетки. Его стеклянные глаза смотрели в потолок. Его оторванное ухо было подвёрнуто. Он был там, один, а я не могла до него дотянуться.

И тогда Марк в соседней клетке вскочил на ноги.

— Отдайте ей игрушку!

Его голос был хриплым, но громким. Он вцепился в прутья, его лицо исказилось от ярости. Я никогда не видел такой ярости у ребёнка. Настоящей. Взрослой.

— Вы что, не видите? Она же ребёнок! Ей девять лет! Отдайте ей чёртову игрушку, уроды!

Клыкастый остановился. Медленно — очень медленно — повернулся к Марку. В проходе стало тихо. Дети в других клетках замерли. Даже плач на секунду стих.

— Ещё слово, — произнёс Клыкастый, и его голос был холодным, как лёд, — и следующий осмотр будет твоим. Вне очереди. Ты хочешь на осмотр, мальчик?

Марк смотрел на него. Его карие глаза горели. Его пальцы, сжимавшие прутья, побелели так, что, казалось, кости вот-вот прорвут кожу. Я видела, как он борется с собой. Как ему хочется кричать. Но он знал, что это значит — «осмотр вне очереди». Он видел, кого возвращали после таких осмотров. И кого не возвращали.

Он медленно разжал пальцы. Опустил голову. Отступил вглубь клетки.

— Вот так, — сказал Клыкастый. — Умный мальчик.

Щупальцевый, которому, казалось, вообще не было дела до этой сцены, наклонился, подобрал зайца с пола, поднёс к своим линзам. Они завращались, фокусируясь. Он повертел игрушку, осмотрел со всех сторон, потом сунул её мне в руки — молча, как будто это был не акт милосердия, а простое устранение помехи.

— Пошли, — бросил Клыкастый.

И меня потащили по коридору.

Я прижимала зайца к груди. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я смотрела. Я запоминала. Папа говорил: «Если потерялась — смотри по сторонам. Запоминай дорогу». Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться. Но я смотрела. Я запоминала. Я повторяла про себя, как заклинание: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми, лестница вниз. Я не знала, зачем это делаю. Но это помогало не думать о том, куда меня ведут.

Корабль был огромным. Бесконечным. Лабиринтом из чёрных ребристых стен и пульсирующих красных символов. Коридоры сжимались и расширялись без всякой логики. Пол дрожал — не от шагов, а откуда-то из глубины, как будто в сердце корабля билось гигантское сердце. Воздух пах озоном и горячим металлом. Иногда из вентиляционных решёток вырывались струи пара, и тогда на секунду всё исчезало в белом облаке, а потом снова появлялось — мокрое, блестящее, чужое.

Мы прошли мимо отсека, где работали Щупальцевые. Их были десятки. Они стояли у панелей с кнопками и экранами, их щупальца порхали с невероятной скоростью, нажимая, поворачивая, переключая. Никто из них не смотрел на меня. Никто не отвлёкся. Только линзы поворачивались, следя за мной, пока мы проходили мимо. Как камеры. Как бездушные, холодные камеры.

Потом — зал с мохнатыми. Огромные, выше взрослого человека, они стояли в кругу и рычали друг на друга. Их шерсть была свалявшейся, грязной. У одного не хватало уха — вместо него был рваный шрам. Двое сцепились в драке — не в учебной, в настоящей. Кровь брызнула на пол. Остальные засмеялись — низким, утробным рычанием. Кто-то ударил кулаком в стену, оставив вмятину. Я зажмурилась, но запах — мокрой шерсти, крови, мускуса — остался в носу надолго.

А потом — коридор Красноглазых.

Он был шире и выше, чем остальные. Стены здесь были гладкими, без символов. Пол — чёрный, блестящий, как зеркало. И тишина. Не та тишина, что бывает в пустой комнате, а другая — давящая, глубокая, как будто сам воздух здесь был плотнее.

Их было трое. Они стояли в центре коридора и разговаривали. Голоса — низкие, спокойные. Никаких эмоций. Никакой спешки. Они говорили так, как будто за окном был обычный день и ничего не происходило. Как будто они не были чудовищами, похитившими детей. Как будто это было просто... работой.

Один из них обернулся. Его красные глаза — без зрачков, без белков, просто два багровых угля — встретились с моими.

И я почувствовала это.

Холод. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то открыл дверь в моей голове и вошёл. Не попросив разрешения. Не постучав. Просто вошёл и начал трогать вещи. Мои вещи. Мои мысли. Мои воспоминания. Липкие, холодные пальцы скользили по самому дорогому — по маминой улыбке, папиному смеху, речке, сладкой вате, Бублику. Я чувствовала их физически. Как будто кто-то копался в моём мозгу ледяными руками.

Ошейник завибрировал. Сильно. До боли в зубах.

Я закричала. Не громко — тонко, жалобно. Зажмурилась изо всех сил, прижала зайца к лицу, пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

И вдруг — холод исчез. Ошейник перестал вибрировать.

Я открыла глаза. Красноглазый смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Любопытно, — произнёс он. Его голос был таким же холодным, как и прикосновение. — Очень любопытно.

— Что такое, господин? — спросил Клыкастый.

— Её Клосс сопротивляется блокиратору. Неосознанно. На уровне рефлекса. Она даже не понимает, что делает. И тем не менее — она вытолкнула меня.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась в щупальца державшего меня конвоира. Но Красноглазый не пытался снова залезть в мою голову. Он просто смотрел. Изучал. Как редкое насекомое под микроскопом.

— Такого потенциала я не видел со времён Падения, — сказал он. — Она не просто носитель. Она — генератор. Если её Клосс развить... — он не договорил. Его красные глаза вспыхнули ярче.

— Прикажете усилить блок? — спросил Клыкастый.

— Нет. Это может повредить чистоте эксперимента. Продолжайте по протоколу. Я буду наблюдать лично.

Он отступил. Холод окончательно ушёл. Но память о нём осталась — липкая, мерзкая, как след от слизняка.

Меня потащили дальше. Я всё ещё дрожала. Заяц был мокрым от моих слёз.

Лаборатория находилась за массивной дверью из чёрного металла. Она открылась бесшумно, и в глаза ударил свет — яркий, белый, безжалостный. Я зажмурилась. В изоляторе всегда царил полумрак, и теперь свет резал глаза, как нож.

Когда зрение вернулось, я увидела зал. Огромный.