Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Я легла на матрас, повернулась лицом к стене, зажала уши руками и начала шептать. Всё подряд. Что приходило в голову.

— Речка. Песок. Солнце. Папа смеётся. Мама улыбается. Сладкая вата тает на языке. Бублик ждёт на кровати. Мы вернёмся. Обязательно вернёмся. Речка. Песок. Солнце...

Я повторяла это снова и снова, как молитву. Как заклинание. Как единственное, что отделяло меня от безумия. Гул за стеной становился тише, но не исчезал. Он был фоном. Страшным, стерильным, невыносимым фоном моей новой жизни.

Не знаю, сколько это продолжалось. Час? Два? Время здесь не имело значения. Но в какой-то момент гул стих окончательно. Наступила тишина — не спокойная, а пустая. Как будто корабль выдохнул. И вместе с ним выдохнули те, кто был за стеной.

А потом в коридоре послышались шаги.

Я подняла голову. В проходе, между клетками, шли двое Клыкастых. Между ними шла женщина. Человека. Землянка.

Она была молодая. Может, лет восемнадцать. Светлые волосы, когда-то собранные в хвост, теперь висели прямыми, безжизненными прядями. Одежда — серый стандартный комбинезон, чистый, без единой складки. На руках, там, где её держали Клыкастые, не было синяков. Не было следов насилия. Не было вообще ничего.

Она шла босиком, ровным, механическим шагом. Её ступни касались пола с одинаковым интервалом. Она не плакала. Не кричала. Не смотрела по сторонам. Её глаза были открыты, но пусты. Абсолютно, тотально пусты. Как стеклянные линзы. Как экран выключенного прибора.

Когда она проходила мимо моей клетки, я встретилась с ней взглядом. На секунду — всего на одну секунду — мне показалось, что в этой пустоте мелькнула тень. Не надежда. Не узнавание. Просто... эхо. Отзвук того, что было когда-то, до того, как гул сделал своё дело.

А потом её увели дальше. Дверь в конце коридора открылась и закрылась. Шаги стихли.

Я смотрела на пустой проход и не могла отвести взгляд. Заяц в моих руках дрожал — или это я дрожала. В голове билась одна мысль: «Мама. Где моя мама? Что они с ней делают? Прямо сейчас, пока я сижу здесь, — что они с ней делают?»

Я не знала. И это было хуже всего. Хуже гула. Хуже линз. Хуже ледяных пальцев в голове. Неизвестность. Она грызла меня изнутри, как голодный зверь.

— Марк, — прошептала я. — А ты видел свою маму? После того, как тебя забрали?

Он долго молчал. Потом ответил — тихо, без выражения:

— Да. Один раз. Её вели по коридору. Как эту. Она меня не узнала. Смотрела сквозь меня, как будто я был пустым местом. Я звал её, кричал, а она... она даже не обернулась.

— Что они с ней сделали?

— Не знаю. Но это была не она. Это было... тело. Пустое. Без неё внутри.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мама. Не такая, какой я видела её в последний раз — с пустыми глазами, замершую на мосту. А другая. Живая. Как она смеялась на речке. Как заплетала мне косички по утрам. Как пела колыбельную, когда я не могла уснуть.

— Мамочка, — прошептала я одними губами. — Пожалуйста. Будь жива. Пожалуйста. Я найду тебя. Я обещаю. Только будь жива.

Заяц молчал. Марк молчал. Корабль гудел. Где-то далеко, за стенами, снова начинался цикл. Ровный. Безжалостный. Стирающий.

Так прошла эта ночь. И следующая. И следующая.

Я привыкла к гулу. Не то чтобы он стал менее страшным — просто я научилась отгораживаться от него. Сворачиваться в комок на матрасе, прижимать зайца к груди и повторять про себя всё, что помнила. Речка. Солнце. Мамина колыбельная. Папин смех.

Каждое утро — или то, что здесь считалось утром, — Клыкастые приходили снова. Забирали кого-то. Кого-то возвращали — пустых, молчаливых, смотрящих в стену. Кого-то не возвращали совсем.

Меня водили на осмотры ещё дважды. Линзы снова жужжали надо мной. Ледяные пальцы снова шарили в голове. Они искали что-то — я не понимала, что. Но каждый раз, когда они касались образа мамы или папы, ошейник вибрировал, а линзы пищали громче. Они что-то записывали. Что-то измеряли. Что-то высчитывали.

— Эмоциональный отклик стабилен. Объект демонстрирует устойчивую связь с родительскими фигурами. Рекомендация: использовать образы родителей как стимул для дальнейшего изучения.

Я ненавидела их за эти слова. За то, что они говорили о маме и папе как о «стимулах». Как о чём-то, что можно использовать. Как о кнопках, на которые можно нажимать, чтобы получить реакцию.

Но в то же время я чувствовала: что-то внутри меня меняется. Ошейник всё ещё блокировал мой Клосс — или то, что они называли Клоссом. Но с каждым днём блок становился чуть слабее. Я не знала, почему. Может, ошейник изнашивался. Может, я становилась сильнее. А может, то тепло внутри меня училось прятаться. Училось выжидать. Училось ждать своего часа.

На пятый день — или шестой? — Марка не вернули с осмотра.

Я ждала его всю ночь. Сидела, прижавшись лицом к прутьям, и смотрела в конец коридора. Дверь открывалась и закрывалась. Приводили новых детей. Уводили старых. Марка не было.

На следующее утро я спросила Клыкастого, который принёс еду — серую, безвкусную кашу в металлической миске:

— Где Марк? Мальчик из соседней клетки.

Он посмотрел на меня пустыми фиолетовыми глазами.

— Образец семь-один-девять-Терра переведён в другой сектор. Для углублённого изучения.

— Он вернётся?

Клыкастый не ответил. Просто пошёл дальше, раздавая миски.

Я смотрела на пустую клетку напротив. На смятый матрас. На миску с водой, к которой никто не притрагивался. На царапины на полу, которые Марк оставил, когда отсчитывал дни.

И вдруг я почувствовала такое одиночество, какого не чувствовала никогда. Даже в лесу, когда мы прятались от погони. Даже в бункере, когда вокруг были сотни людей, но никто не знал, что делать. Даже на мосту, когда мама и папа замерли, как куклы, и перестали быть собой.

Там у меня был кто-то. Папа. Мама. Хоть кто-то. А теперь у меня не было никого, кроме грязного плюшевого зайца с оторванным ухом. И тепла внутри, которое с каждым днём становилось всё сильнее.

Я прижала зайца к груди и закрыла глаза.

— Я выживу, — прошептала я. — Я выживу, и я найду маму, и я найду папу, и мы вернёмся домой. Обещаю.

Заяц молчал. Но я знала: он мне верит. А больше мне никто не был нужен.

Снаружи, в коридоре, снова послышался